Страх жил в нём постоянно: перед властью, перед людьми, перед одиночеством, перед собственной тенью. Он боялся татар, шаманов с их бубнами, боялся казацких атаманов, боялся даже снов, где сестра Гульнара звала его из темноты. Но больше всего он боялся остаться ни с чем — без товара, без денег, без этой жалкой, но привычной жизни на краю двух миров.

Иногда, возвращаясь из Кашлыка, он притормаживал лодку и смотрел на дым, поднимавшийся над городом.

Затем он встряхивался и плыл дальше. В кошельке звенели монеты — вот единственная правда, в которую он верил. Всё остальное — Бог, честь, и другое — было для тех, кто мог себе позволить такую роскошь. А он, Муртаза-Степан, мог позволить себе только выжить ещё один день, проскользнуть между жерновами истории, как проскальзывал между казацкими заставами и татарскими разъездами — незаметно, осторожно, с вечной оглядкой через плечо.

…Первые вести о Кучуме пришли с весенним половодьем, когда Муртаза был еще молод. Он только начинал торговать, учась этому странному ремеслу у своего старого дяди, который возил меха в Кашлык ещё при прежних правителях из рода Тайбугинов. Он же научил его сносно говорить по-русски — сказав «пригодится».

На речной переправе поблизости от его села, где люди ждали, пока спадёт вода, заговорили о новом человеке — Кучуме из рода Шибанидов, идущем с юга вместе с ногайцами и бухарцами.

— Сильный воин, — говорил седобородый купец из Тюмени, перебирая чётки. — Правоверный, не то что эти Тайбугины, что с неверными якшались.

Муртаза слушал вполуха, больше думая о том, как выгоднее сбыть связку беличьих шкурок. Великие дела ханов казались далекими, как гром за горизонтом: слышно, но не страшно.

Но гром оказался ближе, чем он думал.

Через месяц на дороге в Кашлык он впервые увидел их людей — отряд всадников, тридцать или сорок сабель. На них были остроконечные шлемы, на поясах кривые сабли. Кони под ними — сытые, холёные, степные скакуны, а не низкорослые местные лошадки. Муртаза едва успел свернуть с дороги, прижавшись к обочине со своей клячей и поклажей. Всадники прогрохотали мимо, не удостоив его взглядом, только пыль осела на лицо и попала в горло.

— Кучумовы люди, — прошептал попутчик, старый татарин. — Теперь их много будет. Новый хан землю под себя гнёт.

В селении говорили о том же. Староста Ахмет-бай, чья борода поседела ещё при Тайбугинах, собрал мужчин у мечети.

— Слушайте все! Отныне дань платим хану Кучуму. С каждого двора — два соболя или пять куниц.

Муртаза почувствовал, как холод пробежал по спине. Два соболя с двора! При Тайбугинах брали один и то не каждый год.

Затем в Кашлыке его ждало новое потрясение. Приехав туда через пару недель, он не узнал города. У ворот стояли новые стражники — рослые, смуглые, с чёрными бородами, заплетёнными в косички. На воротах висели новые знамёна — зелёные, с арабской вязью. На площади, где обычно шумел базар, возвышался помост, а на нём — три головы на кольях.

— Мурзы тайбугинские, — шепнул знакомый торговец железом Карим. — Не захотели покориться новому хану. Теперь для острастки выставили.

Пустые глазницы с кольев будто смотрели прямо на Муртазу, прожигая его насквозь и удесятеряя его страх, его готовность склониться под любую власть, лишь бы выжить и заработать. Он отвёл взгляд и поспешил к торговым рядам, но и там всё изменилось. Новые сборщики дани ходили между лавками, проверяли товары, записывали что-то в свитки. При их виде торговцы съёживались, как мыши при виде кота.

— Эй, ты! — окликнул Муртазу дюжий воин с лицом, изрытым оспой. — Что везёшь?

— Меха, господин, — Муртаза поклонился низко, почти до земли. — Куница, немного бобра…

— Покажи.

Воин небрежно перерыл товар грязными руками, выбрал шкурку, повертел её на свету.

— Это — за появление нового хана, — сказал он и засунул мех за пояс. — Радуйся, что не больше беру.

Муртаза ничего не ответил. А что он мог сказать? Что эта шкурка стоила недель торговли? При Тайбугинах тоже случались поборы, но не так нагло, не средь бела дня, не с такой уверенностью в безнаказанности.

Позже стало ещё тяжелее. В Кашлык прибыли муллы из Бухары — худые, как жерди, с горящими глазами. Они ходили по базару, хватали за рукав, спрашивали:

— Молишься ли ты пять раз в день? Знаешь ли суры? Почему не в мечети в час молитвы?

Муртаза мямлил что-то про торговые дела, но видел — эти так просто не отстанут. При Тайбугинах вера была личным делом: молишься или нет — лишь бы дань платил. Теперь же ислам насаждали силой. На площади при мечети устроили школу, куда сгоняли мальчишек учить арабские буквы. Тех, кто упорствовал, били палками по пяткам.

— Это только начало, — качал головой старый Юсуф. — Кучум хочет сделать из нас всех воинов веры. А кто не захочет — тот головы не сносит, как те мурзы на площади.

Дороги стали опаснее. Отряды Кучума рыскали повсюду, проверяли путников. Однажды у брода через Тобол десяток всадников окружил Муртазу, тыкал копьями в тюки.

— Куда путь держишь?

— В Кашлык, с товаром.

— А может, к врагам хана? К русским? К тем, кто Тайбугиных поддерживает?

— Нет, что вы! Я простой торговец, мне всё равно, кто правит, лишь бы торговать давали…

Его слова прозвучали жалко даже для него самого. Всадники расхохотались, но отпустили, забрав только горшок мёда «на прокорм».

Ночами Муртазе снились воины Кучума. Они стучали в дверь копьями, требовали еду, дрова, одежду, и забирали последнее. Он просыпался в холодном поту, хватался за кошель под подушкой — цел ли? — и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Старый мир рушился на глазах. Купец Ибрагим, с которым он торговал три года, исчез — сказали, бежал. Кузнеца Мамеда, что ковал ножи, забили насмерть за отказ чинить оружие воинам. Даже старый Юсуф стал тише — ездил меньше, говорил осторожнее.

— Раньше знал, к кому идти, с кем договориться, — бормотал Муртаза. — А теперь? Сегодня один начальник, завтра другой. Сегодня одна дань, завтра две. Все грозят, все хотят урвать…

Самым жутким было ощущение зыбкости всего. При Тайбугинах порядок был тяжёлый, но понятный: знал, сколько платить и кому. А теперь? Новые люди приходили волнами, как весенний паводок, смывая старые устои. И Муртаза барахтался этом потоке как щепка, стараясь удержаться на плаву.

Когда спустя годы пришли казаки Ермака, он встретил их почти с облегчением. Да, новые хозяева, да, опять всё сначала. Но после притеснений Кучума, его мулл и воинов, после постоянного страха быть обвинённым в неверии или предательстве даже бородатые казаки со своими крестами казались меньшим злом. Они не заставляли молиться пять раз в день и не рубили голову за малейшие проступки.

…Намаз Муртаза учил ещё мальчишкой, повторяя за отцом нараспев арабские слова, смысла которых толком не понимал. В их селении мечеть была маленькая, покосившаяся, а мулла Габдулла — старый, полуглухой, больше дремавший на солнцепёке, чем учивший вере. Пятничную молитву совершали, когда не забывали. Рамадан держали, когда было удобно. Аллах был где-то далеко, как зимнее солнце — вроде есть, но тепла не даёт.

— Главное — дань вовремя плати, — говорил отец, поглаживая бороду. — А там хоть к шайтану молись, Тайбугинам всё едино.

И правда: при старых правителях вера была делом десятым. Раз в год приедет какой-нибудь бродячий дервиш, расскажет о чудесах Мекки, соберёт подаяние — и дальше. А так — живи, как знаешь. Муртаза знал, когда кланяться, умел произнести «Бисмиллях» перед едой, но сердце его молчало. Вера была как старый кафтан — носишь по привычке, не думая, греет ли он.

Когда пришёл Кучум со своими бухарскими муллами, всё переменилось. За пропущенный намаз можно было получить плети. За торговлю в пятницу — штраф. За то, что сын не выучил суру, — позор на весь род. Муртаза помнил, как худой мулла с глазами, горящими фанатичным огнём, схватил его за ворот прямо на базаре: