Кутугай молча принял оружие, сжимая огромными пальцами древко.

— Когда мы нападем на казаков, — продолжил хан, тщательно подбирая слова, — не вступай в битву с остальными. Они не твоя цель. Ты должен искать только одного человека. И это человек — Ермак. Иди прямо к нему. И убей его. Убей так, чтобы остальные содрогнулись от страха и поняли, что сопротивление бесполезно.

Кутугай чуть приподнял уголки губ, на лице его появилась едва заметная улыбка.

— Это я сделаю, повелитель, — спокойно ответил он. — Моя рука не дрогнет. Это копье пронзит сердце Ермака.

Кучум на мгновение замолчал, глядя в глаза своего воина. Затем медленно поднялся, приблизился к Кутугаю и положил ему руку на плечо, почувствовав мощные, словно каменные мышцы.

— Ты всегда был верен мне, — проговорил хан негромко, почти шепотом. — Я верю тебе. Ты сделаешь все, как надо.

Воин чуть наклонил голову.

— Я не подведу, повелитель.

Хан отступил назад, вновь садясь на свой помост. В шатре повисла тишина. Только легкий треск углей в жаровне нарушал покой.

— Ермак силен, хитер и безжалостен, — медленно произнес хан, задумчиво глядя в огонь. — Ты будешь не первым, кто пытался его уничтожить.

Кутугай снова улыбнулся, и на этот раз его улыбка была шире, почти хищной.

— Повелитель, ты знаешь, что я всегда делаю то, за что берусь. Я отыщу Ермака среди тысячи других. Он не уйдет от меня.

— Ступай, — наконец сказал хан, жестом отпуская воина. — Готовься. Ермак уже плывет навстречу судьбе.

… Наши струги шли ровно и неспешно. Гребцы мерно работали веслами. Ермак стоял на носу, почти не разговаривая и всматриваясь вдаль.

Мы двигались по реке уже несколько дней.

Обычно я стоял рядом с атаманом, прислушиваясь к шуму реки и поглядывая на темные, молчаливые берега, покрытые густыми зарослями. Поначалу вокруг нас царила привычная суета похода, казаки переговаривались вполголоса, проверяли оружие, подтягивали паруса. Однако с каждым часом становилось все тише, словно само место заставляло нас говорить осторожнее и реже.

Берега реки с каждым днем выглядели все более дикими. Лес подступал к самой воде, врезаясь в береговую линию кривыми ветвями. Стволы деревьев, местами изогнутые и почерневшие от воды, зловеще торчали вокруг нас. Ни тропинок, ни признаков человека. Будто мы проникали в края, куда не ступала нога живого существа.

Однажды на берегу мы увидели белеющий череп какого-то огромного зверя. Не медвежий, не волчий, непонятно чей. Наверное, какого-то доисторического хищника, за секунду способного загрызть любого волка или медведя. Он лежит тут с незапамятных времен, или в Сибири до сих пор водятся такие существа?

— Что за чудовище? — спросил я.

— Велика Сибирь, — вместо ответа произнес один из казаков и перекрестился.

К вечеру случилось нечто еще более странное. Мы плыли по темнеющей реке, но внезапно струг резко остановился, налетев на какое-то подводное препятствие. Дерево затрещало, лодку словно приподняло и тут же опустило обратно. Я едва не упал за борт. Казаки похватали оружие и сбежались на нос лодки, вглядываясь в глубокую воду.

Через несколько секунд лодка снова пошла вперед, будто ничего не случилось.

— Мель зацепили?

— Нет, — хмуро ответил Ермак. — Это точно не мель.

Я смотрел за борт, безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-то.

— Огромная рыба? — спросил я.

— Это дух реки, — пробормотал кто-то. — Я был в этих местах, но теперь не узнаю их. Мы заблудились. Тени привели нас в Нижний мир, о котором говорят шаманы… Он только похож на наш, но он мертвый… Мы не вернемся обратно…

Ермак резко обернулся и двумя быстрыми шагами оказался рядом с ним, схватил за шиворот и притянул к себе вплотную.

— Еще раз услышу от тебя подобное, прямо в реку выброшу. Понял?

Казак побледнел.

— Понял, Ермак Тимофеевич! Понял!

Ермак отпустил его и мрачно повернулся к остальным.

— Татар опасайтесь, а не духов, — сказал он. — Думаю, скоро они появятся.

Мы ночевали на берегу. Люди нервничали. Каждое потрескивание ветки или плеск рыбы заставлял хвататься за оружие. Но врага не было. Только молчаливые берега и бесконечная, гнетущая тишина.

На рассвете Ермак вновь стоял на носу струга, напряженно всматриваясь в бескрайнюю даль реки.

— Что-то не так, — тих произнес он, чтобы его слова услышал только я. — Татар нет, зверья нет, птицы молчат. И вправду что ль эти места прокляли.

— Что татар нет, это хорошо, — ответил я, стараясь говорить как можно уверенней. — А звери и птицы появятся.

Ермак покачал головой:

— Не знаю. Такого никогда еще не было. Чувствую, ждет нас что-то нехорошее.

…Я понял, что надо отвлечься от мрачных предчувствий, и заодно обезопасить лагерь во время ночных стоянок. Мы выставляли дозоры, но этого мне казалось мало. И я решил сделать сигнализацию.

Как только струг причалил и люди занялись привычной суетой разбивки лагеря, я отошел подальше, чтобы никто не помешал моим экспериментам. С собой взял бересту, которой было полно на лодке, немного пороха и прочие нужные мне вещи.

Работа шла быстро. Я свернул бересту в тугой цилиндр, длиной чуть меньше ладони, диаметром в два пальца. Один конец залепил глиной, чтобы выдержал давление пороховых газов, и саму бересту тоже промазал глиной, чтоб не сгорела (хотя и так не должна была успеть). Внутрь засыпал порох и древесный уголь, для лучшего воспламенения и большего объема газов. Затем вставил тростинку — это было моё сопло, отверстие для выхода газов, благодаря которому ракета должна взлететь вверх, а не разорваться.

Фитиль вывел наружу и соединил с тоненькой веревкой. Не леска, конечно, но в темноте особо видна не будет. Если кто ее зацепит, она потянет фитиль с маленьким гвоздиком сквозь щель между двумя камешками. Фитиль загорится, подожжет порох, и

ракета взмоет вверх с огнём и визгом, как сигнал тревоги. Чтоб наверняка вспыхнул, я его пропитал, впридачу к жиру, еще и порохом.

Последний штрих — стабилизатор. Длинную тонкую палку я крепко примотал снизу нитками, густо смазанными клеем.

Теперь у меня в руке лежало нечто похожее на примитивную китайскую петарду

— Что это? — спросили меня Черкас с Ермаком.

— Охранная вещица, атаман, — ответил я. — Ракета сигнальная. Если сработает, татарам ночью уже не подкрасться. Взлетит, как подброшенный факел, только гораздо выше.

— Интересно, — вздохнул Ермак.

— Испытывать будем? — спросил я.

— Нет, не надо, — ответил Ермак. — Далеко будет видно. Поймут, что мы здесь.

Я быстро сделал четыре штуки таких, но ставить пока не стал. Впрочем, переночевали без происшествий и утром снова отправились в путь.

…День прошел так же, как прошлые. Пустые и мрачные берега, монотонное течение реки. Никого. Такое чувство, будто мир вокруг замер в ожидании чего-то страшного.

Ночь наступала быстро.

Берега начали казаться черными силуэтами, острые верхушки елей словно пронзали небо. Воздух стал совсем сырым и холодным.

Внезапно послышался чей-то голос:

— Глядите! В небе! Что это?

Все мгновенно подняли головы. По небесам скользила, будто раскаленная стрела, яркая сверкающая точка. Комета. Её длинный светящийся хвост прорезал ночное небо.

— Недобрый знак, — тихо произнёс стоявший около меня старый казак. — Очень недобрый.

Среди казаков начался взволнованный ропот. Кто-то испуганно крестился, кто-то тихо шептал молитвы. Ермак, стоявший неподалеку, внимательно смотрел на исчезнувший след кометы, хмурясь и ничего не говоря.

— Лучше сегодня на берегу не ночевать, — тихо сказал я Ермаку.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю… предчувствие у меня. Пусть люди останутся в лодках. Так безопаснее.

— Хорошо, будь по твоему.