Демон должен был осознать факт, что его собственность сбежала к вампиру, и либо забыть о ней навсегда, либо уничтожить обоих: и собственность, и того, кто на нее посягнул. Но это было глупо, потому что демон три года мирился с тем, что его собственность принадлежит не только ему, и готов был мириться дальше.

Человек должен был метаться, жалеть о потере, искать способы все исправить. Должен был чувствовать боль.

Мартин жалел о потере. Он помнил все, что было хорошего за эти три года. Он каждый день из трех лет помнил, и в каждом дне была любовь. Поэтому не получалось поверить, что Лэа ушла. Как же так? Она ведь тоже прожила эти дни, не могла она просто взять и забыть о них.

Если бы Мартин не запутался, ему было бы больно. Тогда он нашел бы способ, как избавиться от этого. Чтобы не было больно — причини боль кому-нибудь другому.

Занозе. Мартин обязательно оторвался бы на нем. Знал бы, что тот заслужил.

Если бы они не пошли в Порт, Мартину не пришлось бы драться с Големом и с кафархом Занозы. Не пришлось бы самому становиться кафархом. И Лэа бы не ушла. Сейчас все было бы хорошо, она занималась бы делами в «СиД», ожидая, пока он вернется из Москвы. Или он ждал бы ее дома — у Лэа тоже хватало дел на Земле.

Или он ждал бы ее из Питера, с вечеринки в каком-нибудь клубе, с очередного концерта Погорельского, или вообще — прямо из его постели. И не думал об этом. Он же не думал, пока не появился Заноза со своим идеализмом, с глупым максимализмом, с непригодными для реальной жизни принципами.

Ладно. Думал. Но никогда не говорил вслух, даже наедине с собой.

А Заноза сказал. Зачем? Некоторые мысли должны умирать невысказанными.

О том, что кафарх — не убийца, Мартин бы тоже не знал. И так тоже было бы лучше. Знать, что опасен, знать, что виновен, знать, что должен защищать Лэа от самого себя. Что толку от знания, что не опасен, не виновен, и защищать не от чего, если Лэа из-за этого и ушла? Лучше уж быть чудовищем, которого любит красавица, чем принцем, которого она не любит.

Мартин проводил вечера и ночи на мельнице, и у него совершенно не было времени, чтобы подумать о вине Занозы, о любви Лэа, о вине, принципах и идеализме. Слишком много навалилось дел. Когда Заноза сказал, что лесопилка нужна, чтоб построить дома для переселенцев из Блошиного Тупика, Мартин как-то не задумался об объеме работы. Ну, да, он городской демон, дитя каменных джунглей, а родился и вырос, вообще, в диких краях. Его представления о домах сводились к дворцам Карианы, небоскребам Москвы, особнякам Тарвуда и ярангам родного побережья. Из всего перечисленного, строить он умел только яранги. Теперь вот удостоился чести поработать на лесопилке, и начал понимать, что даже самый простой деревянный дом, дело, оказывается, сложное. Ну, во всяком случае, трудозатратное.

Лесопилка ревела и рычала от заката до рассвета, Заноза работал, не останавливаясь, машина рядом с машиной. Мартин порой терял их из вида — и упырь, и адский механизм со всеми его ножами, транспортерами, стальными рамами, как будто таяли в окружающем их мареве, терялись во взвеси остановившихся секунд. Тогда приходилось забывать обо всех обещаниях — все равно держать слово было теперь незачем — давать кафарху немного свободы и выходить в тот же скоростной режим.

В скорости Мартин с Занозой потягаться мог. В силе — нет. Поэтому упырь оставил себе работу на пилораме, а ему доверил два древообрабатывающих станка. Мартин смотрел, как Заноза, будто с пенопластовыми, управляется с огромными бревнами, и предпочитал не думать о том, чего еще он не знает о вампирах.

Не думать, вообще, было легко.

Думать было трудно. Потому что некогда. И хорошо, что так, а то неизвестно, куда завели бы мысли, если б хоть одна смогла задержаться в голове. 

На третью ночь, когда сделали перерыв, чтобы выдохнуть, покурить и выпить крови (Мартин и для себя теперь покупал пару бутылок), Заноза вдруг сказал:

— Лэа думает, что ты ее не любишь. По-моему, это легко исправить. Просто скажи ей, что любишь и попроси прощения. И все. Она вернется.

— За что просить прощения?

Вопросов у Мартина появилось куда больше, но первым он почему-то задал именно этот. В чем он виноват? В том, что не сказал правду? Но Лэа сочла это коварством демона, замыслившего убийство. А убийце что толку извиняться?

— Всегда есть, за что просить прощения. В любых обстоятельствах извиняться должен джентльмен, потому что леди всегда права.

Это было как-то несправедливо. Причем, непонятно, в отношении кого. То есть… разве это не Заноза всегда выступал за то, что женщины равны мужчинам, что на женщин можно полагаться в той же степени, что и на мужчин, и что их нельзя недооценивать? Но эта заявка, ее же нельзя истолковать иначе как: «что бы женщина ни сделала, это не имеет значения». 

— Где-то ты что-то напутал, — сказал Мартин неуверенно. — Сам себе противоречишь.

— Не хочешь извиняться?

— Хочу, чтобы Лэа вернулась. Но это не поможет. С чего ты взял, что она не верит…? А, ну, да.

Понятно, с чего. Ночи на Тарвуде Заноза проводит с ним, а ночи в Алаатире — с Лэа. Но на Тарвуде они эти трое суток молчали и вкалывали как проклятые, а в Алаатире Заноза и Лэа, наверняка, только и делали, что разговаривали.

Узнать бы о чем. 

— Она сама тебе сказала?

— Да. И не один раз. Мартин, я знаю, что Лэа всегда будет мало. Всего. Она слишком привыкла считать себя некрасивой. Это не исправить без… — Заноза покрутил рукой у виска, — без вмешательства. Но вмешаться можно только если Лэа сама этого захочет, а она не захочет, потому что у нее нет слабостей и ни в какой помощи она не нуждается.

Лучше не скажешь. У Лэа нет слабостей, Лэа не нужна помощь, Лэа терпеть не может, когда ей дарят цветы и считает комплименты глупостью. Если любишь, то любишь. Незачем об этом все время говорить. Если не любишь — пошел к акулам, все равно ты нафиг не сдался.

— Она сама не хочет… — начал, было, Мартин.

И задумался.

— Вот именно, — Заноза кивнул. — У нее где-то там, глубоко, прячется некрасивая, злая девчонка, которая очень хочет быть красивой, но не может, пока не поверит в свою красоту. Ей очень много нужно, чтобы поверить. Много слов, много дела, много зависти,  притом, чужой зависти и много внимания. Что вы придумали, что за ерунда, насчет того, что слова теряют силу, если их произносить?

— Не знаю… Лэа сказала… зеш, да ты сам бы попробовал говорить ей что-нибудь… такое.

— Я только этим и занимаюсь.

Вообще-то, да. Правда. С самых первых дней на Тарвуде, Заноза дарит Лэа цветы и беспрестанно делает ей комплименты, и ему-то она ни разу не сказала, что это глупо. Зато Мартину тысячу раз говорила, какой Заноза милый и смешной. Быть милым и смешным в глазах чужой жены, наверное, не так плохо. Но в глазах своей как-то не хочется.

А быть врагом? Или зверем-людоедом?

Заноза достал из пачки еще две сигареты, и отдал одну Мартину.

— Наверняка, есть женщины, которые не любят быть красивыми и желанными, не любят слышать о своей красоте, не любят, когда за ними ухаживают. Но я видел только таких, которые не любят, когда им врут. Конечно, если женщина думает, будто она некрасива, она может считать враньем любой комплимент. Но только не Лэа. Она-то очень хорошо отличает ложь от правды. Она умная и внимательная, и хитрая, и красивая, и очень искренняя… иногда чересчур. Мартин, я тебя достаточно потыкал в больное место?

— Достаточно, чтобы мне захотелось ткнуть тебя сигаретой.

— А для того, чтобы ты пошел и сказал Лэа, что любишь ее?

— Штезаль, — Мартин понял, как близок к тому, чтобы треснуть Занозу в ухо. — Да ничего это не даст, станет только хуже.

— Хуже, чем сейчас?

— Слова ничего не значат.

Лэа так говорила. Она не всегда была права, но бывают ситуации, когда слова ничего не значат, и эта как раз такая.

— Ничего не значат? — недоумение в голосе Занозы было таким, как будто Мартин заговорил на карианском, — ты скажешь о любви, скажешь, что любишь. Как сказать о любви без слов? И что может быть важнее? Слушай, — из взгляда пропали остатки веселья, теперь упырь смотрел пристально и серьезно, — если ты до сих пор этого не знаешь, то как ты жил две тысячи лет? Ничего нет важнее любви. Без нее ничего не имеет смысла, но она придает смысл всему. Мартин, любовь для тебя важнее тебя самого, ради нее ты отказался от собственной природы. И ты будешь говорить, что она ничего не значит? Как Лэа узнает о том, что ты любишь ее, как она узнает, насколько сильно ты любишь, если ты не скажешь?