Мартин, который не раз воплощался в людях, знал, что с алкоголем или без, смертная плоть недолго выдерживает присутствие демона. Лет двадцать, может быть, тридцать, а потом — разрушение. Лэа предстояло привыкнуть к мысли о том, что через пару-тройку десятилетий он будет выглядеть иначе. Еще ей предстояло привыкнуть к мысли о том, что за эти десятилетия он не изменится, не постареет. Просто однажды займет другое тело.

Пока что она не верила в это.

А Мартин надеялся, что когда время придет, Лэа примет его изменившимся. В конце концов, главное ведь не тело, а то — кто в нем.

Ну, а сейчас они с Занозой сидели на удобных перилах моста над плотиной, смотрели то в омут, то на звезды, то на ярко освещенную стройку. И говорили о рыбах. И о лингвистике.

И о делах. Немножко.

Мельница строилась на деньги муниципалитета и владельцев городских пекарен. Но при этом была собственностью Занозы. Он не соврал и не преувеличил, когда в мае сказал, что большинству людей рекомендуют внимательно читать пункты договоров, написанные мелким шрифтом, а он эти пункты — пишет.

Июнь подходил к середине. Мельница, почти достроенная, обещала стать самым красивым домом на этом берегу Смородинки. А Заноза каким-то образом, не притащив ни единого медяка из родного мира, стал домовладельцем, и при этом не оказался ни у кого в долгу.

Нет, без дайнов точно не обошлось. Хоть он и утверждал, что хватило здравого смысла и капельки обаяния. Здравого смысла хватало и мэру, и казначею, и пекарям, но до постройки мельницы почему-то никто из них не додумался. Покупали муку в Порту, или — купив зерно в Боголюбовке — мололи его сами, электрическими меленками, столько, сколько нужно. Всем были довольны. Может, потому и не додумались до водяной мельницы, что к электрическим привыкли, и в муке недостатка не испытывали? А тут Заноза. С бизнес-планом, как обещал, когда уходил в конце мая. Он этот бизнес-план сначала Мартину показал. Сказал, что при ценах на муку в Порту, и на электричество — в городе, мельница окупится за четыре месяца. А потом начнет приносить прибыль. Мартин посмотрел на цифры — много цифр — и предпочел поверить Занозе на слово. Наверное, когда эти бумажки с расчетами увидели в муниципалитете, там тоже решили, что лучше уж поверить, чем вникать. Дали денег и стали ждать экономии.

Свою роль сыграло еще и отсутствие Калиммы. Княгиня усвистала в отпуск сразу после праздника сбора черешни, поэтому за разрешением на постройку Заноза обращался не к ней, а к министру строительства и архитектуры. Калимма, та пять раз подумала бы, а нужна ли острову мельница, и, в конце концов, пришла бы к мысли, что нет, не нужна. Потому что в Боголюбовке испокон веков обходились ручными жерновами, и не жаловались, а значит, были довольны. Горожане, обходясь закупками в Порту и жерновами электрическими, не жаловались тоже. А возводить какие бы то ни было строения вне населенных пунктов, Калимма запрещала, потому что они вредили природе и портили пейзаж.

Мартин фыркнул.

— Хм? — Заноза передал ему бутылку.

— Вспомнил, как ты с Калиммой сцепился.

— С леди Калиммой? — упырь некоторое время смотрел на отражение фонарей в воде, — Мартин, это называется дискуссия, а не «сцепился».

— Ну да, ну да. Леди Калимма, вы косная, зашоренная, тупая и не видите дальше своего носа! Это дискуссия по-английски или по-американски?

— Я никогда не сказал бы ничего подобного ни одной леди.

— Потому что ты джентльмен, — Мартин сделал глоток и вернул бутылку, — мы все уже в курсе, да.

Если быть точным — а Заноза любил точность, и редко грешил против нее — он не сказал Калимме, что она зашоренная, тупая и все остальное. Тут не поспоришь. Разговор происходил у них в гостиной, у них с Лэа. Калимма пришла в гости под вечер, застала Занозу, и мягко так пожурила его за то, что он, в обход неписаных законов Тарвуда, получил разрешение на строительство мельницы.

Это было интересно. Выяснилось, что упырь по-прежнему непредсказуем.

Мартин дважды был свидетелем критики в его адрес. Первый раз — когда Заноза проломил стену особняка в Монце, вместо того, чтобы выйти через дверь. Второй — когда Мартин сам его материл за то, что он дал пистолет неконтролируемой, безбашенной девчонке, и, в буквальном смысле, рисковал своей головой. С Лэа Заноза вообще не спорил, Мартину заговорил зубы и получилось, что его и ругать, вроде не за что. На полушутливое недовольство Калиммы реакция должна была быть какой-нибудь… такой же. Либо согласиться и выкинуть из головы, либо — голову заморочить, но ни с чем не соглашаться. Оказалось, однако, что есть еще варианты.

Заноза, выслушав Калимму, с искренним интересом спросил у нее, какие она видит альтернативы огорчившим ее переменам ландшафта? Сделать мельницу и плотину невидимыми? Но как быть с новообразовавшимся прудом? Делать его невидимым бессмысленно, потому что отсутствие части реки все равно бросится в глаза. Оставлять его видимым — тоже бессмысленно, потому что получится, ландшафт все равно изменился.

На этом этапе Мартин заподозрил, что о заговаривании зубов речи не идет. И можно было вмешаться и остановить Занозу, но никакая сила на свете не остановила бы Калимму, заподозрившую по отношению к себе сарказм. Ну, к тому же, Мартину стало интересно посмотреть, что будет.

Калимма сказала, что мельница не нужна. Сказала, что потребности подданных ей хорошо известны. И про Боголюбовцев с ручными жерновами, и про горожан, с мукой из Порта, сказала тоже.

Мартин никогда не видел, чтобы кто-то выходил из себя настолько быстро, как это случилось с Занозой. И на его памяти только Кот, выходя из себя, становился настолько спокойным. Мертвенно-спокойным.

— Я, — сказал Заноза тоном таким холодным, словно вообще не испытывал эмоций, — ненавижу. Косность. Зашоренность. Неспособность видеть дальше собственного носа. А сильнее всего я ненавижу тупость. С вашего позволения, — он встал и поклонился обеим дамам, удивленной Лэа и ошеломленной Калимме, — я вас оставлю. Курить в присутствии сразу двух леди для меня совершенно неприемлемо.

— Что я такого сказала? — пролепетала Калимма, когда за Занозой захлопнулась входная дверь. — На что господин Сплиттер разозлился? Мельницы… плотины… Разве я против прогресса? Да у нас даже фабрики есть! И электричество! Пусть будет мельница, это же хорошо. Зерно молоть… на мельнице. У боголюбовских девушек станет больше свободного времени. И у женщин. Они начнут больше читать.

— Вроде, ты была против, — не поняла Лэа. — Ты же говорила, что мельница не нужна.

— Я сказала, что все думали, будто она не нужна, — Калимма выглядела по-настоящему расстроенной. — Вот всегда так. Я всех обижаю. Со мной невозможно дружить. Я даже просто поговорить не могу, чтобы всех не обидеть…

На этом пункте Мартин сбежал. К Занозе. Курить.

Утешать Калимму, когда на нее находило, умела только Лэа. У Мартина терпения не хватало. А Заноза бы ее, наверное, вообще убил.

— Да, кстати, — вспомнил он, — Им сегодня заходила в гости. В первый раз с того… хм, чаепития. Рассказала, что к ней еще перед отъездом в отпуск приперлась какая-то демоница. Шиаюн. Хотела странного. А ты же Калимму знаешь, с ней даже о том, в чем она разбирается, не договоришься. А если уж она чего-то не понимает, вообще дохляк. Послала она эту Шиаюн. Хотела нам с Лэа про нее сказать, да из-за мельницы про все забыла. 

— Забыть про визит демона — это так по-тарвудски, — саркастически прокомментировал Заноза, — тут же от них деться некуда. Так и лезут. Чего она хотела-то? Что тут считается странным, если демоница на аудиенции — фигня такая, что и говорить не о чем? Ты, кстати, знаешь, сколько Фауст времени потратил, чтоб Мефистофеля вызвать? И ведь трындец умный был чувак.

— Мефистофель, это демон?

— Точно.

— Ну, я не знаю, — протянул Мартин, — умный человек демона вызывать не будет. 

— Ладно. Считай Фауста целеустремленным. Но если б какая-нибудь демоница попросила аудиенции у Его Величества, эта новость попала бы в топ на месяц. Если не больше. Ну, так что? Зачем она приходила?