Чтобы говорить с небесами, нужно ловко обращаться со словом и знать на зубок все правила. Я же попру напролом и наверняка кого-нибудь оскорблю, и не видать нам тогда ни вестника, ни справедливого суда. И наоборот, разгонять базар кланов — это работа для меня, а не для Чалерма. Он даже кричать не умеет. Да и остатки Саинкаеу меня скорее послушают, чем его.

Я это всё понимала. Но уходить легче, чем оставаться.

— Ицара, как ты? — мамин голос вырвал меня из пучины мрака. Я сморгнула какую-то пелену и подняла взгляд. Оказывается, я уже успела опуститься на колени рядом с каким-то стонущим махарьятом, которому мама продолжала залечивать распоротое брюхо. За её спиной несколько знакомых мне охотников Саинкаеу таращились во все глаза — их никогда не учили лечить.

— Нужна чашка или кувшин, — выдавила я. — И собрать кровь.

— Тханасак наговорил нам амарды знают чего о тебе, — продолжила она, словно не услышав. — Что это было? Ты же не могла предать клан, я уверена! Это у него помутнение или что?..

Вокруг нас уже собралось всё младшее поколение клана, и на меня уставился десяток любопытных глаз. Мои мысли качнулись на мгновение в сторону того разговора с отцом, турнира, выходки Чалерма и того, как это всё выглядело совершенно не так, как было на самом деле… Но я поняла, что у меня нет сил объяснять. А если я всё же превозмогу себя и потрачу эти силы, то не хватит на всё то, что сегодня ещё предстоит сделать.

— Мама. Дай чашку. Надо собрать кровь восьми кланов.

Мамины глаза расширились, а узоры на мгновение полыхнули жёлтым.

— Ты… вызывать вестника?..

Я попыталась ответить, но горло снова сдавило, как будто меня кто-то душил. Еле-еле вдохнув с шумом и хрипом, я всё-таки выкашляла из себя слова:

— Не я.

И вместе с этими словами вылились слёзы, словно какую-то затычку ими выбило. Я сидела и размазывала их руками по лицу, пока мама не сунула мне в пальцы какую-то тряпку. Следом на плечи мне легла ткань, ещё несущая на себе тепло другого тела.

— Завернись хоть, ты выглядишь, как беглянка, — прошипела на ухо сестра.

Я вытерлась поданным лоскутом и оглядела себя. Широкая алая юбка с золотым шитьём, словно свадебная, и такое же чоли, стянутое на спине завязками. Сестра набросила на меня златотканую сатику. Ясно, что не из своих, у нас такого отродясь не было. Наверное, у кого-то из Саинкаеу отобрала, а то и сняла с трупа. Но она права — нечего мне голой спиной сверкать, когда буду с небом разговаривать.

Я встала и негнущимися пальцами собрала сатику в складки, заткнула середину за пояс, перекинула один из концов через плечо. Привычные, бездумные действия создавали в голове пустоту. Две младших сестры перехватили у меня концы сатики и подоткнули, как следует, а одна даже нашла булавку — приколоть её к плечу чоли, чтобы не съезжала. Можно подумать, к свадьбе меня наряжают. С покойником.

Вытерев новые слёзы, я увидела, что мама сцеживает в кварцевую чашу кровь одного из раненых. Нашли в остатках какого-то древодома, что ли?

— Здесь четыре клана, — сообщила она, не отвлекаясь от работы. Потом решила, что крови достаточно, и наложила чары затворения на рану обалдевшему охотнику. Мне оставалось только поверить ей — я никогда не проводила обряд призвания вестника. Я потянулась за чашей, но вместо того, чтобы мне её отдать, мама поставила её на землю, а потом аккуратно порезала себе руку и нацедила уже своей крови. — Теперь пять.

— Я бы сама… — пробормотала я, но она сделала вид, что не слышала. Залечила ранку и передала чашу мне, прижав мои руки к холодным кварцевым стенкам, чтобы убедиться, что не уроню собранное.

— Я жду тебя назад.

— Куда назад? — не поняла я.

— Домой, — пояснила мама. — И не думай, что там Тханасак себе навоображал, я с ним разберусь. Ты, главное, себя сбереги.

Я почувствовала, что по щекам опять полилось, и отстранилась, чтобы мои слёзы не попали в чашу. Голос снова пропал, оставалось только кивнуть.

А потом я повернулась и пошла протискиваться к Чалерму.

Он уже ждал меня с какой-то деревянной посудиной — не иначе, у кого-то из пришлых с собой оказалась походная миска. Мы слили всю кровь вместе, но поговорить не было возможности: над ухом так и орали друг на друга воины и махарьяты. Нам нужно было найти какое-то священное место… но храм разрушен, да и насколько его можно считать священным после всей лиановой скверны и всех убийств?

— Ступа на пике! — прокричал мне в ухо Чалерм и закашлялся, едва не расплескав чашу. Я накрыла её защитным куполом и вытянула из ножен меч.

— Залезай!

Вокруг ступы лежали несколько тел Саинкаеу. Я постаралась не смотреть, чтобы ненароком кого-нибудь не узнать. Это, похоже, первые жертвы летучих мананов. К счастью, внутри маленького здания ни трупов, ни крови не было. Только пыль с каменной мебели сметена, а остатки кварцевого гроба — затоптаны. Ещё бы, сюда ведь набились все, кто смог, под завязку. Одна из чашек, что когда-то стояли на столе, валялась треснутая рядом. Люди — безжалостная стихия.

Я плавно опустила меч на землю, чтобы Чалерму не пришлось спрыгивать.

— Твой полёт, как всегда, непревзойдённо точен, — усмехнулся он и пошатнулся, наступив на твёрдую землю, так что мне пришлось его ловить. Словно пьяный! И похвала такая… От трезвого Чалерма я подобного не припомню. Впрочем, с надорванным ядром, накаченный махарой и перед лицом скорой смерти — немудрено, что его понесло.

Я молча отобрала у него чашку и поставила на каменный стол. Другого алтаря здесь всё равно не было.

— Ты слова помнишь или подсказать?

Ответом мне была тишина, так что я повернулась посмотреть, не помер ли он там, за спиной, но Чалерм внезапно оказался очень близко, прижал меня к столу, поставив руки по обе стороны от меня. Я невольно сглотнула. Не вселился ли в него кто-нибудь? Там демоны-то всякие были.

Но решимость Чалерма быстро угасла, и он склонил голову.

— Я просто хотел сказать, что был счастлив с тобой познакомиться. Это… всё было не зря. Всё-всё было не зря. Ты сможешь справиться с последствиями. Я оставляю клан в надёжны руках. А на Лертчая не злись, он изо всех сил старается казаться сильным. Когда я уйду, ему станет легче. И тебе, надеюсь, тоже. Спасибо тебе ещё раз. За всё.

У меня внутри что-то зацепилось за что-то, как браслет за вышивку, и больно дёрнуло, но выдернутые нитки перетянули горло, так что вместо ответа я издала только какой-то свист. А ведь хотела сказать, что Чалерм неправ, что никому не станет легче оттого, что он вот сейчас принесёт себя на этот алтарь. Но он уже всё решил, и другого выхода нет, и, может, ему так проще? Рассказал себе сказку, чтобы не колебаться, не жалеть. Дышалось с трудом.

Чалерм поднял голову и заглянул мне в глаза — его образ расплывался сквозь воду. Оттолкнулся руками, но не отстранился, а обхватил моё лицо и прижался губами к моим — как я тогда, в прошлой жизни, столетия назад. И с тем же успехом. Я замерла, как лягушка в кулаке. У меня не было сил на это. Не теперь. Я не могла впустить его, дать ему пропитать собой мою душу, чтобы тут же потерять — и его, и её. И он делал это не от сердца, а от отчаяния, потому что собрался умирать. Как я в самом начале в Чаате ела краба, потому что думала, что это мой последний ужин.

Чалерм метался, хватался за соломинки, пытался унести с собой как можно больше. Но я не могла позволить ему унести меня, потому что я была нужна здесь, он же сам так сказал и был прав. Поэтому я его оттолкнула.

— Вам подсказать слова или помните? — прохрипела я, вытирая лоскутом глаза и губы.

По узорам Чалерма прокатилась волна самых разных цветов и потухла. Он успокоился.

— Помню. Вам лучше выйти.

Я хотела спросить, какой же тогда помощи он от меня хотел, но поняла: это тоже было ложью. Он хотел отобрать у меня поцелуй, который в своё время не отдал мне. Но мертвецам нельзя ничего давать, иначе они так и будут приходить и пить твою жизнь во сне.