— Ты теперь официально — артефакт. Учебный.

— Угу.

— Перегруженный, — уточнила Тай со вкусом. — Я узнавала: таких положено сдавать на склад. Будешь стоять между стулом и глобусом.

— Между стулом и глобусом я уже стояла. Это называлось «приёмная».

Тай фыркнула — и жар над её плечами, стоявший всё это время торчком, впервые за день лёг и поплыл по-обеденному. Отпустило. Не её — обеих.

— Я, кстати, видела нтаров.

— Да, — отмахнулась Тай, — они пытались тебя выкрасть, но я их припугнула.

Про приёмную канцелярия, к слову, не забыла. Ближе к вечеру в лазарет доставили казённый листок: резервный час переносится «по причине пребывания адептки на излечении», с зачётом в ближайший свободный день. Айра перечла дважды. По бумаге выходило, что сегодняшнего дня не случалось вовсе. Удобно устроились.

Новости принесла Ним — вошла, села в ногах, разложила по койке, как раскладывают товар:

— Значит, так. В академии явился второй дух. Дух полуденной тьмы. Это официально — ну, то есть неофициально, но спорить уже опасно. Логика простая: тот — ночной и огненный, этот — полуденный и тёмный. Всё, говорят, сходится. До наоборот.

— Кто говорит?

— Все. К вечеру у них уже общая история, и до того складная, что спорить опасно для здоровья. Это духи двух братьев — из самых первых учеников академии, чуть ли не при Основателе. Один другого предал. В чём предал — тут расходятся: то ли выдал, то ли обокрал, то ли невесту увёл, каждый рассказчик выбирает по себе. И с тех пор оба являются на турнир — каждый год, между прочим: раньше просто никто не понимал, что видит, — и ищут друг друга. Один ночью, огнём. Другой в полдень, тьмой.

— И как, находят?

— В том и трагедия! — Ним даже руками развела. — Один ходит только ночью, другой только в полдень. Они не могут встретиться. Никогда. Расходятся во времени суток. Полдвора сегодня ревело над этим в голос. Да, а зачем ищут — тоже спорят: одни говорят — отомстить, другие — простить. Третьи — что делят наследство. Третьих больше всех.

— А канцелярия?

— Канцелярия выпустила циркуляр, что второго духа не существует. Про первого напоминать не стала — с первым, видимо, смирились. Отдельным пунктом запретила тьму. Прочли это все однозначно: если запретили, значит точно есть. А один второкурсник клянётся, что видел в темноте лицо из золота, — так его подняли на смех: лицо из золота у ночного, деревня, учи духов.

— А Тевр?

— О! — Ним подняла палец. — К Тевру пришли за фондом. Все. С двух сторон: одни кричат — дух явился, платите, другие — явился не тот, фонд наш. Тевр выслушал обе стороны, попросил тишины и вынес решение.

Ним выдержала паузу — научилась у кого-то за эти два дня.

— «Ставка записана на духа ночного огня. Ночного огня не предъявлено». — Ним провела ладонью по воздуху, как по доске. — Фонд ждёт до конца праздника: ночь ещё вся впереди. А на нового духа он открыл отдельную доску. Очередь стояла до столов Марги. Теперь его зовут справедливейшим человеком академии, а духов у нас двое, и оба при деньгах.

Интересно, что бы они все сказали, узнав, что оба этих духа — одна, не особо везучая воровка?

К вечеру лазарет опустел и затих. Тай ушла последней — не потому, что хотела, а потому, что лекарь умел выпроваживать даже демонидов. Свет за ставнями догорел до синего. Звон в ушах стих, ломота улеглась, и в тишине, на жёсткой койке, Айра наконец разобрала день — медленно, вещь за вещью, как разбирают краденое после большого дела.

Красный камень на галерее — маленький, злой, ищущий. Он не смотрел. Он выискивал.

Латунь на запястье серого — та самая коробочка, про которую сказано: если замолчит — беги. И та короткая тёмная вещь в руке, которой бьют в спину из-за кромки, — не насмерть, а на пробу.

И — самое занятное на всей полке — дырки не было. Удар шёл насквозь, под лопатку: выход она слышала собственными зубами. А лекарь начитал ей синяков да старое колено. Значит, била не сталь. Щуп. Вещь, которая не убивает — спрашивает.

Туда же, рядом, легла и жеребьёвка. Мешок Брека, рука при всех, жетон к жетону — а пара «Сол — Кестил» вышла из него как по заказу. Как заряжают такой мешок, Айра не знала. Знала одно: заряжают. Уметь бы самой — в хозяйстве пригодилось бы.

Жестянка в её собственной манжете, светившая сквозь тьму тёплым желтком, — единственная вещь на всём плацу, которая была на её стороне.

И Лирна. Которая видела — и отвернулась. Сама. Это следовало понять — но не сегодня. Сегодня эта полка не открывалась.

Виерна обещала: с помоста иногда видно больше, чем с трибуны.

Знала бы ты, госпожа декан, насколько ты права. Хотя — кто тебя разберёт. Может, и знала.

Оставалось последнее — то, что она весь вечер обходила, как обходят горячее.

Семь секунд она уже умела. Семь — это было её, честное, выученное в лазу, запертое на ключ: семь секунд, когда её не видно. Тому, что случилось сегодня, она счёта не знала. Оно не пряталось — оно смотрело. На весь плац, на все нити, на все камни и клейма разом, и темноты ему хватило одной секунды, чтобы увидеть больше, чем она увидела за три года.

Семь я уже умею. Это была не семь.

За окном, во дворе, догорал праздник — где-то смеялись, где-то спорили о духе, где-то Тевр отсчитывал сдачу. Мир снаружи был цел и занят своими делами. Целый мир — вещь редкая, и до конца она таким не верила никогда.

Ректор Академии сегодня солгал куратору Совета. Вслух, казённым голосом, при трёх сотнях свидетелей — поверх её головы, стоя между нею и всеми взглядами этого двора. Такие вещи не делаются нечаянно. Нечаянно роняют ложку.

Он выбрал.

Теперь бы понять — что именно он выбрал. И почём.

Глава 25. Квиты

Из лазарета её выпустили с первым колоколом, как и было обещано: с утра. Лекарь напоследок оглядел её ещё раз, помял запястье, заглянул под веки и отпустил — с видом человека, у которого забирают неразгаданную загадку. В дверях он всё-таки не выдержал:

— Головные боли? Звон? Тьма перед глазами?

— Только по праздникам.

Он записал и это. Судя по лицу — дословно. А на прощание выдал ей склянку тёмного стекла — «от тьмы перед глазами». Откуда у него за одну ночь взялось готовое средство от тьмы, Айра спрашивать не стала. По осадку на дне выходило, что средство универсальное: от тьмы, от духов и, вероятно, от жизни вообще.

Двор снаружи разбирали, как ярмарку: навесы валились, флажки сматывали в мотки, трибуны отдавали доски по одной, и всё это стучало, скрипело и переругивалось на три голоса. Праздник, который строили пять дней, снимали за один — была в этом своя честность. Пахло вчерашней золой из жаровен и свежей щепой: помост не дожил до разборки целым, и из-под него нтары уже выносили щепку за щепкой — строили за поленницей что-то своё, поменьше, но, по размаху, тоже с трибунами. У его края Серак складывал учебное железо: часть в ящик, а часть — гнутую за два дня до неузнаваемости — в отдельную кучку. Над ней постоял, как над могилкой.

Шестая лента, к слову, нашлась. Висела на дверной ручке кладовой, завязанная аккуратным бантом. Развязывать бант кастелянша не рискнула: позвала свидетелей, и ленту снимали при троих, издали, ножницами на длинных ручках — как снимают осиное гнездо. Снятый бант не сделал ничего. Ему всё равно не поверили.

Мой кот вяжет банты, которые обезвреживают ножницами при свидетелях. Гордость — вот как это называется. Бант-то откуда, хвостатый? Кто тебя учил?

У доски с утра стояла толпа: вывесили итоги. Клинок взял турнир — кто бы сомневался — и с ним первую очередь в столовой, на целый год. Тай стояла под этой строкой так, будто жизнь удалась — окончательно и бесповоротно.

— Наши выиграли очередь, — сообщила она, не оборачиваясь: узнала по шагам. — Я теперь ем первой. Это официально. Это напечатано.

— Поздравляю.

— Тебе займу место.