— А если он и завтра не явится? — спросил кто-то, уже понимая, что зря.

— Тогда фонд разделят ставившие «не явится». — Тевр постучал пальцем по обороту доски. — Записано.

— Это ж сколько им на брата выйдет?..

Вопрос повис. Молчание сделалось задумчивое: считали все. И цифры выходили интересные — оказывается, большинство вкладывало слишком уж много веры в духа.

Спорить с этим было не о чем, и к ящику уже проталкивались следующие: у Архива на завтра был шкаф, и ставили теперь на шкаф.

Ставили, что характерно, не на то, кто из новичков вытянет из кучи настоящее. Это старших не занимало нисколько. Ставили на то, всплывут ли в шкафу монеты Менялы, — и если всплывут, то у кого раньше выпадет зуб.

— Зубы-то тут при чём? — не поняла Ним.

— Известно при чём, — сказали ей из очереди с полной серьёзностью. — Кто их трогает — у того выпадают. Проверено.

— Кем проверено?!

Отвечать никто не стал: очередь была занята.

Одна байка, один вечер — и уже «проверено». А завтра кто-нибудь для верности выбьет себе зуб сам — чтоб уж свидетельствовать с полным правом.

Кессельроде пришёл платить в сумерках — когда очередь рассосалась и свидетелей, по его расчёту, поубавилось. Расчёт был верный, выдержанный и не учитывал одного.

Серебро он отсчитывал на угол ящика аккуратными столбиками, не глядя на Тевра, с лицом человека, который оплачивает чужую ошибку. Стемнело уже прилично, монеты ловили последний свет и позванивали — негромко, чисто, на весь тихий двор.

Айра заметила его раньше всех — по привычке, которая была старше её приличной жизни: следить за тенями, пока прочие следят за деньгами.

Из щели под нижним ярусом, из темноты, в которую не пролезла бы и его голова, вытекал Кот. Именно вытекал — по-другому это не называлось: тень в щели набухла, качнулась и пошла наружу потоком, как идёт из квашни опара, которой стало тесно. На последнем камне поток собрался обратно в тушу — огромную, пушистую, с очень знакомым драным ухом и белой лентой через плечо, вопиюще неуместную посреди пустеющего двора. Туша стояла на четырёх тонких лапках, как кованый сундук на пёрышках, и не боялась никого.

Потом он пошёл. Потом — побежал.

Про этот бег стоило рассказывать внукам. Лапки внизу замелькали часто и мелко, как у заводной игрушки, а туша над ними плыла отдельно, валко и величаво, и пушистые бока не поспевали за хозяином: на разгоне они отставали на полшага, на повороте их заносило, и волна меха ходила по нему туда-сюда, догоняя решения, которые голова принимала раньше тела. Он перетекал из состояния в состояние, не задерживаясь ни в одном: был тенью — стал потоком, был потоком — стал зверем, а у самого ящика вся эта жидкость вдруг собралась в одно. Твёрдое. Короткое. Летящее.

Что-то тяжёлое, беззвучное и очень целеустремлённое ударило Кессельроде в грудь.

Кессельроде сел. Прямо на камни, взмахнув полами, — и серебро брызнуло с ящика веером, раскатившись на десять шагов. А Кот в верхней точке прыжка снял с воздуха одну, одну-единственную монету, упал на все четыре лапы без звука — жидкость умеет падать бесшумно — и удалился под трибуны уже шагом: неспешным, хозяйским шагом мастера, закрывшего смену. Пушистые бока догнали его уже в темноте.

Весь день тут прыгали, дрались, доносили ленты — а лучший номер праздника Кот приберёг на вечер, для пустых скамей и одной меня. Мастер. Публику себе выбирает под настроение.

У водостока он на миг задержался.

Звякнуло.

Для прочих всё выглядело куда проще: наследник высокого дома сел на камни посреди пустого двора — сам, с размаху, без чьей-либо видимой помощи.

— Он споткнулся о воздух, — уважительно сказала Тай. — Одарённый.

— Дух! — ахнули из остатков очереди, и слово пошло по двору, обрастая подробностями уже на второй передаче.

Кессельроде поднялся сам. Отряхнул колени — с таким достоинством, будто сесть на камни и было его намерением, просто никто не понял замысла. Монеты подбирали добровольцы, наперебой и почти все обратно.

— Засчитывается?! — жадно спросили у Тевра сразу три голоса. — Явление?!

— Нет. — Тевр даже не поднял головы от доски. — Огня не было.

— А если невидимый...

— Нет.

Счёт сошёлся без одной монеты. Последнюю Кессельроде доложил сам — отдельно, со стуком, глядя при этом не на Тевра, а в темноту под трибунами.

Темнота не извинилась.

Рраг тебя раздери, Кот. Серебро-то тебе зачем? Что ты на него покупать собрался?

На неё — впервые за весь этот длинный день — не смотрел никто. Можно было наконец посмотреть самой.

Серый у поля больше не стоял. Айра поискала его дважды — у прохода, у трибуны Архива, у столов, — как ищут по карманам монету, про которую уже знают, что её нет. Ушёл. Люди, которых он читал скамья за скамьёй, разошлись по крыльям — дочитанные до какого-то своего места.

Час в приёмной праздник, к слову, не отменил: канцелярия про турнир не слышала. Айра отсидела его под маятник как миленькая — выигрыш в кармане, «после полудня» в голове. Дисциплина, вернувшаяся с бортика на свой подоконник, спала без задних лап.

Отпахала кошка смену — и дрыхнет с чистой совестью. А я всё сижу да сижу. Самая усидчивая мебель во всей академии, честное слово.

Вечер пришёл на плац раньше, чем в город: стены высокие. Помост остывал посреди двора, жёлтый в синих сумерках, и доски его, наработавшиеся за день, потрескивали, отдавая тепло. Завтра на них выйдет человек, которого месяц не было ни в одной здешней толпе. Человек с походкой посыльного, которому не платят за лишние шаги. Против неё — после полудня, при всех, по всем правилам.

Она стояла, катая в кармане шесть медяков, и укладывала день по полкам. Бой — сошло. Поле — сошло. Бумага с парой дат легла в тайник, серый дочитал трибуны до нужной страницы, и кто-то с галереи кивнул ему на четверть ногтя.

Кестил — не соперник. Кестил — инструмент.

А инструмент не приходит один: к нему прилагается рука.

Глава 24. Дух полуденной тьмы

Шкаф выносили шестеро.

Он плыл над двором стоймя, лицевой стороной вперёд — чёрный, окованный по углам, с дверцами под тремя печатями, — и толпа расступалась перед ним с почтением, какого за два дня не удостоился ни один преподаватель. Архив нёс своё сокровище сам, дворовым не доверив: шестеро старшекурсников ступали в ногу, торжественные, как носильщики паланкина, а рядом шагал магистр Ольдер с парадной связкой ключей — эта, не в пример будничной, звенела на каждом шаге, что твой праздничный колокол.

Помост за ночь починили. На месте вчерашнего пролома желтели свежие доски, и Брек с утра прожал каждую каблуком — по два раза, с лицом человека, который доскам этого мира больше не верит и уже не поверит никогда.

Лектор Эйн занял место за судейским столом со стопкой чистых листов не тоньше вчерашней. Вчерашнюю, по слухам, он исписал ещё до сумерек и вечером просил у канцелярии добавки. Канцелярия выдала — со вздохом, слышным, говорят, через две двери.

На карнизе галереи, в первых лучах солнца, спал Кот — кверху пузом, раскинувшись во всю свою немалую ширину, при белой ленте через плечо. Спал он добросовестно, как после двух смен подряд: ночь у него, судя по всему, вышла трудовая, а это для дураков и простых смертных. Себя Кот ни к тем, ни к другим не относил.

Серого у поля не было. Айра поискала его с утра — привычно, между делом, как проверяют засов: у прохода, вдоль скамей Архива, у стены. Пусто. Легче от этого не стало, стало хуже: инструмент, который убрали со стола, не выбрасывают. Его берут в руку.

Мимо прошёл Верен — налегке, без папки, отчётливо довольный: бумаги, которые он вчера стащил, вернулись на место раньше, чем хватились. Проходя, кивнул ей одними веками — вышло странно, как всё, что Верен делал не пером, — и проследовал дальше, к скамьям Архива, — смотреть, как его факультет будет позориться на глазах у всей академии.