— Стереги, — велела ему Айра. — Ты всё равно ничего другого не умеешь.

Кот демонстративно отвернулся от сундука.

В приёмной её ждал новый журнал.

Он лежал на краю стола, где две недели лежал старый, — и был издевательски похож на него всем, кроме возраста: свежий переплёт, необмятые углы, чистый обрез. На обложке, казённым почерком, стояло: «Журнал дисциплинарного резерва. № 2».

Номер два. У сироты появилась династия.

За дверью работало перо. Дисциплина спала на подоконнике, но спала по-новому: клубком, развёрнутым к скамье, мордой на лапах — так спят сторожа, которых уже один раз будили. На вошедшую Айру она приоткрыла один глаз, опознала, закрыла. Скамья интересовала её больше.

Айра открыла журнал — переплёт хрустнул нетронуто, по-новенькому: так хрустят вещи, которых ещё не касалась жизнь, — и вписала в первую графу первой страницы: «18:56». Повела роспись, в три движения.

Перо за дверью запнулось.

Не остановилось — запнулось: один звук вышел короче положенного, следующий не пришёл вовсе, и на протяжении двух ударов маятника в кабинете стояла тишина, которой там не бывало никогда. Потом перо пошло снова, с того же места, тем же ходом.

Айра застыла со своим пером над графой. Довела росчерк. Положила перо — тихо, как кладут отмычку.

В этом кабинете перо не запиналось. Она сидела под этой дверью с первой недели и знала его ход, как знала маятник: это перо не думало — там думали до пера. Оно не запнулось ни в вечер испытания, ни после жалобы Кессельроде, ни назавтра после погрома.

А сейчас — запнулось. На скрипе её пера. На её росписи в новой книге.

Не выдумывай, — велела она себе привычно. — Чернила кончились. Клякса. Муха.

Она села на скамью, сложила руки и стала отбывать: час, маятник, стена. Голове было чем заняться: сундук, и форма со следами чужих плеч, и «мару — не при свидетелях», и старшекурсница, чей взгляд задержался на бирке дольше положенного. Полка, на которую она складывала странности, приняла и перо. Но приняла плохо — мысль легла на самый край и свешивалась, и Айра весь час чувствовала её боком. В восемь она встала, вписала «20:00», расписалась и вышла тише обычного. Сама не зная зачем.

Обратная дорога была той же, что всегда: коридор, лестница, галерея, переход. Лампы линяли и оживали в положенных местах. Академия стояла вечерняя, полупустая, знакомая до последнего сквозняка — и на середине галереи, между двумя пятнами света, Айра почувствовала взгляд.

Не увидела. Не услышала. Почувствовала — кожей затылка, тем самым местом, которым улица выучила её чувствовать неоплаченное внимание. Ощущение было ясное, как прикосновение: на неё смотрели. Сзади и чуть сбоку. Внимательно.

Она не сбилась с шага.

У доски объявлений она остановилась — естественно, скучно, никуда не спеша — и прочла лист про взыскания за вынос посуды из столовой. Прочла дважды. Слушала. Коридор за спиной молчал: ни шага, ни ткани, ни дыхания. В тёмном стекле доски отражалась галерея — пустая от стены до стены.

Никого.

Айра пошла дальше и на первой развилке свернула не к крылу, а налево, в обход, через двор — маршрутом, который не выбрал бы никто, кому есть куда идти. Двор был пуст. Она пересекла его наискось, встала в тени у колодца, сосчитала до тридцати, глядя на единственный вход. Из него не вышел никто. Ночь стояла чистая, холодная, со звёздами, и весь двор лежал перед ней как на ладони — камень, тени, ни движения.

Дважды. Она проверилась дважды, по всей науке, уличной и подвальной, — и оба раза было чисто.

Вот это и было хуже всего.

Чутьё не соврало ни разу за три года — оно кормило её, оно уводило её из переулков за минуту до облавы, оно было единственным имуществом, которое она нажила честно. На неё смотрели. А проверка говорила: никого. И оба ответа были правдой, и правды эти не сходились, а когда две правды не сходятся, побеждает та, что страшнее.

Айра дошла до крыла, отперла дверь, проверила волосок на косяке — цел. Волосок на сундуке — цел. Кот спал на кровати, заняв её всю, и это тоже было в своём роде печатью: в комнате никого не было.

Она разделась, отвоевала у Кота свою уже треть и долго смотрела в потолок.

След она сдала неделю назад — свою тень вычислила к полудню первого дня. Она умела ходить за человеком так, что человек не знал. Сегодня кто-то ходил за ней — и она не знала. Не поймала ни разу: ни тени, ни звука, ни отражения. Только взгляд, который не предъявишь.

За ней ходили. Красиво ходили.

Она бы так не смогла.

Глава 14. Друг покойника

Утро не принесло ни хвоста, ни ответов. Утро принесло Тай.

— Подтвердил! — Тай обрушилась на скамью напротив, выставив две миски уступом, как выставляют трофеи. — Вчера, после плаца. Я спросила: мастер Брек, я сегодня стоила двоих? А он посмотрел так... знаешь, как он умеет. Как человек, который жалеет, что устав не разрешает преподавателям убивать учеников. И говорит: «Стоила. Двоих. Отстань».

— Дословно?

— Дословно. Я записала. — Тай похлопала себя по нагрудному карману, и в кармане хрустнуло. — Это теперь мой второй документ. Первый висит над кроватью. Юст, между прочим, говорит, что рамка для резолюции уставом не запрещена. Он проверял.

Вторая миска исчезала у неё с той же скоростью, что и первая, — законно, с печатью, в двойном размере. Раздатчица выдала её без единого слова: слух о резолюции дошёл до кухни раньше самой резолюции.

— Сегодня буду стоить троих, — поделилась Тай, приканчивая первую. — Про запас. Брек говорит, что «про запас» не бывает, а я говорю — это как дрова: летом рубишь, зимой тепло. Он тогда посмотрел на меня ещё раз. — Она мечтательно сощурилась. — По-моему, я ему нравлюсь. Это было прямо видно.

Айра тоже видела Брека. Видней всего там было то, насколько он «рад» такой старательной ученице.

Юст сидел через два места и дул на собственную ложку. Убедившись, что ложка настоящая, он приступил к еде. Ним обнюхала свой хлеб и нашла, что хлеб пахнет хлебом, — судя по её лицу, именно это её и настораживало. Вторая наука пошла курсу впрок: шестёрка теперь входила в любое помещение походкой людей, которые больше не верят мебели.

Айра ела и слушала вполуха. Ночь совета не дала — ночь дала решение, и решение было простое, из старых: не знаешь, кто ходит за тобой, — построй ему дорогу сама.

В дальнем конце стола Тени кто-то из старших смотрел на них поверх кружки. Когда Айра потянулась за хлебом, там уже пили и не смотрели.

Второй урок морока прошёл как первый, только предметов на столе было девять, мороков среди них — два, и оба нашлись. Один — сразу, второй — на счёте сто: Айра училась не находить так же старательно, как остальные учились находить. Пауз Виерна в этот раз не делала никому.

А после урока, когда шестёрка потянулась к выходу, окликнула — не повышая голоса и ни на кого не глядя:

— Адептка Сол. Останьтесь.

Дверь закрылась за последним без чьей-либо помощи. Подвал остался им двоим — стол, лампа и декан, у которой не было в руках ни бумаги, ни пера. Айра встала так, как вставала перед любой властью: скучно, пресно, руки за спиной.

— Вы видите сквозь иллюзии, — сказала Виерна. — Ложь оставьте для серьёзных дел. Я декан этого факультета.

Отрицание было товаром, который здесь не взяли бы и даром. Айра промолчала. Молчание тоже было ответом.

— Что вы собираетесь с этим делать?

Вот это было хуже. К «что ты такое» она была готова — заготовка лежала с вечера Порога, обкатанная, со скучным лицом. К «сдам куда следует» — тоже: там заготовок не требовалось, там требовались ноги. Но декан спрашивала так, как спрашивают о планах на зиму, и на этот вопрос у Айры не нашлось ни одного ответа по карману.

Правда вышла сама — как выходила всегда: без легенды.

— Не знаю.

Виерна кивнула. Так кивают не словам — весу.

— Двадцать секунд — слишком быстро. В следующий раз — хотя бы минуту.