— Я знаю, — кивнула Айра.

Она вернулась на табурет, открыла устав на первой странице и повела пальцем по строке.

Интересно, каким почерком господин ректор пишет «отказать».

Глава 7. Семь вечера

— Раздатчики, — сказала декан, едва дверь без ручки затворилась за последним из шестерых. — Оба. Полностью.

И, не дожидаясь, пока все рассядутся:

— Адептка Сол. Начинайте.

Вот так. Без «вспомним вчерашнее», без разгона по кругу. Вчера Айра отвечала в конце. Удобнейшее место: пока очередь доползёт, успеваешь снять мерку с чужих ответов и скроить свой точно посередине. Сегодня мерить было не по кому.

Раздатчики нынче стояли новые — те самые «меняются через день», о которых декан предупредила вслух и заранее. Это было не примечание. Это было условие задачи: двое незнакомых людей, один обед, второго не дадут. Айра условие расслышала ещё вчера и обед отработала, как смену на рынке. Судя по лицам кое-кого за столом, расслышали не все.

Она положила руки на колени и быстро, по-рабочему, пересчитала расклад. Четыре факта второй раз не продашь: «полностью» было сказано вслух, при всех, и повешено на неё лично. Пустой ответ после такого — уже не серость. Уже вызов. Ну или абсолютная неподготовленность. Значит, отдать всё, что взял бы любой глазастый человек, которому не лень смотреть. А придержать только то, что видит не глаз. То, что она отмечала нутром.

— Их снова двое, — начала она. — Старуха на похлёбке, парень на пшёнке. Старухе за шестьдесят. Сухая, а спина прямая, как доска, — не от здоровья, от выучки. Седина крашена луковой шелухой, давно: у висков сошло. Половник в правой, но локоть бережёт — плечо в полный мах не работает. Передник свой, не казённый: латан у пояса, нитка свежее ткани. На шее шнурок, ушёл под ворот. На людей она не смотрит — смотрит на миски. Парень лет двадцати. Уши варёные: пар ему внове. Черпак держит от локтя, как лопату. Дважды обжёгся об одну и ту же кромку котла. Фартук завязан наперёд, узлом — таким мешки вяжут, не тесёмки. Сапоги тяжёлые, с набойками: двору годятся, кухне нет. И он один на всей раздаче разглядывал очередь — всех подряд, как в первый раз. Потому что для него это и был первый раз.

Она говорила и слушала себя со стороны. Выходило много. Выходило подозрительно много для девицы из среднего дома, у которой не было причин читать чужие руки. Но слово было выбрано за неё.

— Что у старухи на шнурке? — спросила декан.

Вот оно. Шнурок Айра назвала — а про то, что на нём, смолчала: этого не видел глаз.

— Не видно. Ворот глухой.

— Тогда почему вы его назвали?

— Потому что она его не трогает. — Пауза уже ничего не спасала. — Своё, что на теле, человек поправляет. Раз в час, не замечая. Она — ни разу за всю раздачу. Так не носят пустяки. Так стерегут.

Про то, что снять такой шнурок — дело двух пальцев, если знать, как ляжет ворот, она уточнять не стала. Должно же у неё хоть что-то оставаться при себе.

Декан смотрела на неё целую секунду. По здешним меркам — длинная речь.

— Адептка Сол отвечала первой, — она повернулась к остальным. — У всех прочих теперь есть лёгкая дорога: опереться на сказанное и делать вид, что вы запомнили то же самое. Дорога хорошая. Накатанная. Учтите одно: если она ошиблась — вслед за ней ошибётся вся комната. Хором.

Вот, значит, зачем первой. Не почёт и не наказание — меченая монета: бросили в толпу и смотрят, в чьём кармане объявится. Спросить монету, согласна ли она, по обыкновению забыли.

— Адепт Ир. — Взгляд ушёл. — Старуха.

Близнец моргнул — один раз. У этой пары такое сходило за целое событие.

— В платке... Старая. Прямая.

Тишина. Лампа над столом тихо потрескивала — в этой комнате она вообще была самой разговорчивой.

— Всё?

— Всё, — признал близнец с достоинством тонущего.

— Адептка Ир. Парень.

Сестра держалась дольше: молодой, у котла впервые, черпак от локтя. На ожогах запнулась — «обжёгся один раз», — и по тому, как дрогнул уголок её рта, было ясно: ошибку она услышала сама, раньше всякой поправки.

— Дважды. Об одну кромку.

Айра смотрела на близнецов почти с сочувствием. Эти двое, похоже, и сегодня поделили раздачу пополам, как делили всё и всегда: каждому — своя половина мира. Вчера этот приём принёс им лучший ответ комнаты. Сегодня выяснилось, что половины не сшиваются: каждый поодиночке — ползрения и полпамяти.

— У вас должно быть четыре глаза и четыре уха, — сказала декан. — Сегодня вы меня разочаровываете. Адепт Юст.

Юст явно готовился со вчерашнего вечера — по гладкости первых слов было слышно: зубрил, ночью, шёпотом. Беда была одна: зубрил он вчерашнюю пару. То ли от волнения, то ли от дурости он забыл последние слова декана — и теперь неспешно опускался на дно где-то рядом с близнецами.

— Молодой. Высокий. Фартук вот... наперёд завязан...

— Что он делал с фартуком? — спросила декан.

— Поправлял, — выдохнул Юст с облегчением: за знакомое слово он ухватился, как за проплывающую мимо доску.

— Ни разу не тронул. Ему было не до фартука — он боялся котла. — В голосе декана ничего не дрогнуло. — Вы не вспоминали, адепт. Вы дорисовывали. Дорисованное всегда гладкое. Настоящее — с заусенцами. И заметьте: примету вам одолжила адептка Сол. Дорисовку вы сделали сами.

Юст открыл рот. Закрыл. Побагровел — с шеи вверх, как подтапливают печь. Доска оказалась не доской, а камнем, привязанным к ноге. Буль.

Девушка с косой прошла лучше: старуху дала подробно и свою — платок, спина, бережёный локоть. На парне села на мель.

— Молодой, — выгребла она наконец с самого дна. — В фартуке.

— В фартуке здесь все, кто у котла. Вы описали должность, адептка. Мне нужен человек.

И вот тут не выдержал Тевр. То есть его никто ещё не спрашивал — он сам подался вперёд, торопясь, будто боялся, что урок кончится раньше, чем до него дойдёт очередь:

— А парень-то не сменщик! Сменщик у котла не обжигается — он там не первый день стоял бы. Узел мешочный, сапоги дворовые... Этого со двора взяли, сегодня, дыру заткнуть. Стало быть, настоящий сменщик где-то лежит. Кухня своих за так не меняет — раздача же встанет.

Он выложил это и просиял. Айра мысленно взяла свои будущие ставки на Тевра и удвоила их. Не то чтобы она вообще делала какие-то будничные ставки, но сегодня определённо стоило начать.

— Складно. Может, даже верно. Хорошо, адепт Тевр.

Тевр сел очень прямо. Похвала в этой комнате, судя по всему, выдавалась раз в год и чаще всего не тебе, так что зарделся Тевр вполне заслуженно.

Декан поднялась беззвучно: стулья при ней вообще вели себя как школьники при инспекторе.

— Вчера, адептка Сол, вы назвали четыре приметы, — сказала она, глядя куда-то поверх стола, словно сверяясь с записью, которой не было. — Сегодня — тридцать девять.

И всё. Ни вопроса, ни вывода. Она пошла к двери, и дверь отворилась ей навстречу заранее, услужливо, а шестёрка осталась сидеть в тишине, которая бывает после оглашения счёта.

Айра пересидела эту тишину, не мигнув и никуда не торопясь.

Тридцать девять. Она считала. Вчера считала и сегодня считала — без пера, без бумаги, вместе с ожогами и заусенцами.

Записывать не будете, сказали им в первый день. Ага. Кому тут нужна бумага.

Ужин в академии начинался с семи. Айра выучила это ещё в первый вечер — желудком, который к казённому расписанию приноровился быстрее совести. К семи она и пришла, взяла миску тушёной репы с солониной, села спиной к стене и ела медленно, раскладывая день по полкам.

Полки выходили кривоватые. Тридцать девять примет — раз. Женщина, которая видит и считает всех, — два. Где-то по канцелярским коридорам, от стола к столу, ползло её прошение с входящим номером — три. Тай на ужин не пришла: у Клинка, судя по грохоту со стороны плаца, вечер выдался рабочий, там доедали кого-то своего.