— Пока.

— Пока, — согласился он. — У нас теперь много этого слова.

Лампы в кабинете гасли одна за другой, своим порядком, как гасли каждый вечер с лета — случайно или по уговору, она так и не выяснила. Он этого не видел. Она видела за двоих.

В мастерской при кузне ночью пахло стружкой, воском и остывшим горном, и к этому запаху Айра теперь, как выяснилось, была приписана.

Короб стоял в своём углу на клиньях. На коробе лежал Кот — во всю длину, головой к двери, — и по всему было видно, что лежит он давно и уходить не собирается. Штаб собрался тут же, вокруг верстака, потому что в мастерской не заседают — чинят, а чинить после сегодняшнего было что.

Верен принёс свою дощечку — и, по обыкновению, два грифеля, на случай, если один изменит, — и начал с того, что положил её перед всеми.

— Я спускался до второго яруса, пока подменный ужинал, — с вашим ключом. Там слышно. — Он ткнул грифелем в столбик чёрточек. — Удар — и до следующего столько же. Каждый раз. Я насчитал двадцать шесть, потом он вернулся. Через равные промежутки. Обязан заметить: это почти порядок.

— Верен. — Тай смотрела на него с верстака, куда забралась с ногами. — Ты радуешься тому, что за нами идут.

— Я радуюсь тому, что они ходят ровно. Ходят все. Ровно — немногие. — Он поправил очки. — Ровно — значит, кругами. Ректор так и говорил: кругами. Кругами — значит, вязка держит.

Серак в разговор не лез. Он сидел у короба с ножом и стругал новый клин — не потому, что был нужен: просто не мог сидеть с пустыми руками.

— Сколько держит? — спросил он, не оборачиваясь.

— Он сказал: дни. Не недели.

— Дни — это сколько?

— Дни. Больше он ничего не назвал, а я не спросила: он не знал. Он ставил вязку вслепую, на ощупь. Хорошо, что вообще держит.

Помолчали.

— Ладно. — Тай перестала болтать ногой. — Тогда так. Она тут стоит?

— Стоит. — Серак не поднял головы. — В мастерской она законная вещь: короб в починке, за мастером. Никто не спросит.

— А если кто спросит?

— Спросят у мастера. — Серак повернул клин и посмотрел вдоль него. — Мастер скажет: в починке. Это правда. — Он положил клин к остальным. — Здесь у неё ответчик есть. В другом месте — нет.

— А если те, внизу…

— Если те внизу — то нам всё равно, где она стоит. Они идут не на место. Они идут на неё. Вязка ректора их путает. Пока путает — стоим. Перестанет — узнаем первыми: Верен считает.

— Считаю, — подтвердил Верен и погладил дощечку.

Тай посмотрела на короб, на Кота, которого не видела, и на Айру, которая видела его очень хорошо.

— А дальше что?

— Дальше — когда ректор снова увидит.

— Это когда?

— Когда увидит. Он сам так сказал. Я решила ему поверить: у меня в этом деле всё равно только его слово.

Всё, что у нас есть на завтра, — «дни», «пока» и «когда увидит». Три ответа, и ни в одном числа. С таким запасом на рынке не берут даже репу. А мы взяли вещь, за которой идут каменные стражи.

Разошлись за полночь. Верен — к своим карточкам, Тай — к себе, к Клинкам, наказав есть с утра «за двоих, потому что кто-то должен». Серак никуда не пошёл — мастерская его, — а Айре, по всему выходило, полагалось остаться: кому-то надо было ночевать при коробе.

— Ты тут спишь? — спросил Серак. Не удивился — уточнил, как уточняют размер: не зачем, а какой.

— При печи. Отту так и сказано.

— Печь холодная.

— Зато при ней.

Серак кивнул — довод его устроил — и пошёл к коробу: проверить клинья на ночь. У короба он остановился.

Крышка — там, где лежал Кот, — чуть просела: дерево держало вес, как всякое дерево, но вес был солиден и весьма ленив. Серак посмотрел на крышку. Положил ладонь рядом с Котом — Кот не шевельнулся, — и по лицу мастера было видно, что пустая крышка так себя вести не должна.

— Прогибается. — Серак не отнимал ладони. — Пустая крышка. Сама.

— К ночи набирает.

Серак посмотрел на неё долго. Наука эта была ему известна с первого дела, и уважать её он отказывался с тех самых пор.

— Дерево так не умеет.

— Дуб умеет. Это мне люди объяснили, сведущие.

Он ушёл за стеллажи к своей лампе, а она осталась с Котом наедине, если не считать вещи, за которой шли двое.

Кот поднял голову и посмотрел на неё — так, как смотрит начальство на подчинённую, которая явилась без вызова. Потом опустил голову на лапы. Оставайся, мол, раз пришла. Только не мешай.

Спасибо. Хоть кто-то тут определил мне место. При имуществе. Кот при вещи, я при Коте. Порядок восстановлен, Отт бы одобрил.

Она устроилась при печи, как и было заявлено: стянула со стопки в углу войлок, постелила у холодной топки — ночевать ей доводилось и хуже — и не стала гасить лампу: свет за линзой горел жёлто и не дрожал, и из угла на него, не отрываясь, смотрели два кошачьих глаза.

Тихо было по-ночному, наглухо. Ударов снизу сюда не доходило: между ними и мастерской лежала вся академия, камень на камне, и через такую толщу не пробивался ни один звук. Если очень стараться, можно было поверить, что внизу ничего нет. Ректор так и сказал.

Она полежала. Потом полезла в карман — не за огнивом, за тряпицей.

Полынь она понюхала честно, как велела Тилла — «как соберёшься врать, что всё хорошо, — понюхай»: растёрла щепоть, поднесла, вдохнула. Горько — грошово, до самого затылка горько — и ничем не перебьёшь.

Ну вот. Хоть что-то в этой академии работает, как обещано.

Кот на коробе смотрел на дверь. Айра повернулась к стене и стала спать — при имуществе, как положено.

Глава 28. По мере

Первая ночь при имуществе прошла тихо — если не считать, что под утро её разбудил холод: топка за ночь остыла до простого камня, а войлок грел настолько, насколько войлоку положено по чину. Глаз она не открыла — сперва провела перекличку. Войлок подо мной. Короб на месте, вон он, пахнет деревом. Кот...

Кот сидел на коробе и смотрел на неё сверху — так, как смотрят на подчинённых, уснувших на посту. Не сердито: начальство не сердится, начальство запоминает.

— Я при печи, — напомнила Айра. — Печь при мне. Все при деле.

Кот моргнул. Возражений не последовало. Одобрения, впрочем, тоже: начальство ушло от ответа.

Вставать не хотелось до того, что мысль не вставать она рассмотрела со всех сторон, как товар. Товар был хорош. Лежать при коробе — та же служба, если разобраться: лежишь? Лежишь. Короб при тебе? При тебе. Служба идёт, наряд несётся.

Сгубила её, как всегда, честность: печь-то холодная. Подручная при холодной печи — это уже не служба, это намёк. Она села и стала прикидывать, что раньше — дрова сюда или дрова ректору.

За окном едва серело. Пахло остывшим горном, окалиной и свежей стружкой — Серак вчера строгал клинья про запас, а стружку не вымел, похоже, нарочно: по стружке слышно, если кто ходил.

Кто-то и ходил. У двери зашуршала стружка, и в мастерскую боком, с листом под локтем, вошёл Верен.

— Не спите. Хорошо. — Он прикрыл за собой дверь. — Плохие новости любят, когда их слушают лёжа. А вы сидите.

— Это которые новости? — Айра села удобнее и натянула войлок на плечи. — У нас их со вчера три короба.

— Свежие. — Верен развернул лист. Лист был расчерчен на графы, в графах стояли палочки — одна к одной. — Я спускался ещё затемно, пока смотритель не заступил. Вчера вечером между ударами было девять моих шагов. Мерил трижды. Шаг у меня писарский, не гуляет.

— А сегодня?

— Шесть.

Вот теперь она проснулась вся.

За стеллажами громыхнуло железо. Серак, оказывается, был давно тут, у горна, — и по звуку выходило, что цифру он уже слышал. Говорил Серак редко, за него обычно высказывался инструмент. Сейчас инструмент высказался коротко и нехорошо.

— Шесть, — повторила Айра. — А нам обещали дни.

— Дни и есть. — Верен свернул лист. — Просто вчера в дне было больше дня.