На кухню она завернула перед докладом, за миской: у Марги она кормилась по-свойски, а заодно слушала двор. Вечерами он, к слову, говорил охотнее всего. До миски дойти не успела. Из пара возникла Тай, взяла её за рукав и повела мимо очереди дворни. Так водят арестованных и дорогих гостей. Очередь на всякий случай не возражала.

— Ты с утра таскала тяжёлое, — объявила Тай, усаживая её за угловой стол.

— Тяжёлое было утром.

— Значит, к вечеру наросло. — Перед Айрой встала миска. Полная, с горкой — на двоих бы хватило. — Ешь.

Спорить с Тай было безнадёжно, а главное — невыгодно. Айра взялась за ложку.

У раздачи тем временем шёл разговор дня: гостевое протоплено, распорядилась смотрительница, работала истопникова подручная — справная девка, жаль, лица никто не вспомнит. Тётка из прачечной, та самая, сиплая, допытывалась у истопника, чья такая — не племянница ли его, часом.

— Моя, — важно решил истопник, подумав. — Раз с дровами — стало быть, моя. А чья по крови — не спрашивал. Дрова, вон, помню: берёза, вязанка добрая, полено к полену. Девку не помню. Девка что — девка дров не портит.

Кухня согласилась, что работа справная, и перешла к вопросу поважнее: подручная — это к добру или к перерасходу дров. Мнения, разумеется, разделились.

Тай слушала это молча и в нужном месте пододвинула Айре хлеб.

— Я за ужином опять глядела, — заговорила она потом, без перехода. — Сидит. Не ест. Стынет перед ним. — Она кивнула на миску: — Доедай. У нас кто-то не ест — значит, кто-то должен съесть за двоих. Иначе не сойдётся.

— Это чья наука? Поварская?

— Моя. — Тай тоном закрыла вопрос о науках. — Сойтись должно всё.

И Айра доела — за себя и за человека без расхода. Чужой счёт, если вдуматься, был ничуть не хуже её собственного. Выходило, за один день Тай накормила её дважды — по разу на каждое сегодняшнее лицо. Вопросов при этом не прозвучало ни одного — ни утром, ни теперь.

Учтена. Вписана. Существую в трёх показаниях, и ни в одном — с лицом. Вот как, оказывается, надо: не прятаться от учёта — сдаваться ему. Сам запишет, сам поверит, сам будет ссылаться.

Доклад ректору она в этот вечер несла, как кипяток по тёмной лестнице: медленно и глядя, куда ступаешь.

Про топку сказать можно и нужно: распоряжение её, жалоба истопника, три печи — всё это служба, всё это его академия. А вот дальше — про подручную, про крючки, про пряжки, отошедшие без звука, — дальше дорога кончалась, и лежало неутоптанное. Он не спросит, это она знала: у них позволялось не всё говорить — на том и стояли. Право у неё было. Легко с этим правом не было. За осень она привыкла выкладывать на тот стол всё до дна, и придерживать оказалось работой, по которой она не скучала.

В кабинете всё стояло по-заведённому: лампы вполсилы, стакан на краю, перо в приборе. Она докладывала о дне — сжато, по-рабочему: подготовка к сверке по службам, свечная раздача, в прачечной просело крыльцо, велено чинить. Гостевое крыло протоплено.

— Слышал. — Ректор кивнул. — Истопник приходил. По форме — доложить: топка у жильца Совета, положено ставить в известность. По сути — благодарить. Стоял вот здесь и говорил о печах четверть часа. Я узнал о тяге больше, чем за всю прежнюю жизнь. И намного больше, чем хотел знать. — Он помолчал. — Распоряжение здравое. Запоздалое даже.

— Стены старые. Осень.

— Осень, — согласился он.

И тут его взгляд оторвался от бумаг и прошёл по ней — коротко, по-рабочему, как проходил всегда. Только на полпути споткнулся и вернулся — к волосам. Она знала, что там: дым. Дым из волос не выгонишь за один вечер — он держится крепче долгов. От смотрительницы, что глядит на топку с галереи, так не пахнет. Так пахнет тот, кто сидел у самой дверцы.

Пауза вышла длиннее отмеренной. У этого человека и такая малость была событием.

Он не спросил.

Она не сказала.

— Что-нибудь ещё? — спросил он тем же голосом, что всегда, и от этого «тем же» было почему-то не легче, а тяжелей.

— Всё, господин ректор.

— Спокойной ночи, адептка Сол.

Уже в коридоре, притворив за собой дверь, она постояла секунду, привыкая к новому весу. Он был небольшой, этот вес — с ладонь, с холстяной свёрток на дне саквояжа.

Первый раз за осень мне было что не сказать — и я не сказала. Работает конструкция. Просто скрипит.

Вечерним кругом она шла, как всегда, — свечной ящик под локтем, галерея, двор, ворота. У ворот в фонаре горела её вчерашняя свеча. Стихоплёт стоял статуей — теперь она знала, что это у него не всегда поза. Двор укладывался спать по-осеннему рано, окно за окном.

На гостевое крыло она поглядела с середины двора — по привычке, которая за эти дни выучилась сама: тёмный ряд окон, одно жилое, и то...

Она остановилась.

В окне горела свеча.

Не отблеск её утренней печи — печь прогорела и отдала своё ещё засветло. Свеча. Живой, жёлтый огонёк за тонкой шторой. Одна из тех целых свечей с белыми фитилями, которые она нынче утром держала в руках. С самого заезда огонь их не касался.

Свеча как свеча. Полдвора таких — вон, у неё самой их полный ящик. Она стояла посреди двора и не могла отвести глаз.

С самого заезда в этом окне не было ничего. И сегодня — в вечер того самого дня, когда в его комнате побывали чужие руки и всё легло на место до волоска, до складки, до квадратика пыли, — сегодня у него горит свеча.

Что он там с ней делает — читает, пишет, глядит на огонь? Ни одной версии она строить не стала. Строить версии — значит выбирать, какая страшнее, а ей ещё этим двором идти до крыльца.

Первая за всю осень.

Она поправила ящик и пошла своим кругом, скучным служебным шагом, — а свеча горела ей в спину до самого крыльца, и погасла ли потом, она проверять не стала.

Глава 19. Не скажу

До мастерской в этот вечер Айра добиралась так долго, что успела бы обойти двор кругом дважды.

Сперва её перехватила кастелянша — с вопросом о тюфяках. К холодам первокурсникам полагается подкладывать вторые, вторых не хватает, а те, что есть, лежат в сушильне. В сушильне сухо. А сухо там потому, что там сушат. Логика была безупречная, тюфяков от неё не прибавлялось.

— Бери из третьей кладовой, — не сбавляя шага, отозвалась Айра. — Те, что под рогожей.

— Так они ж не наши.

— Они ничьи с весны. Бери, пока не стали чьими.

Потом её окликнул конюх — насчёт фонаря у задних ворот, который не горит третью ночь и которым давно пора бы заняться кому-нибудь при должности. Потом мальчишка с поварни — насчёт того, правда ли, что зимой запирают южную галерею, потому что если правда, то он проспорил. Айра ответила всем троим на ходу, и все трое остались довольны. Дело было не в ответах: спросили у кого следует — и ладно.

Никто ей не кланялся. Здесь окликали.

Смотрительница — это, оказывается, человек, у которого спрашивают, где лежит то, чего он в глаза не видел. И, что самое обидное, я знаю где.

К мастерской при кузне протоптали новую тропу — и вела она не к двери.

Дверь, вообще-то, никуда не делась. Стояла себе там, где двери стоят от сотворения мира: в стене, на петлях, с честной ручкой. Но Серак выстроил посреди мастерской свою раму — проём в никуда, брус в лапу, три ступени со свежими увечьями. И ходить через настоящую дверь сделалось как-то неловко. Первым это неудобство обнаружил ректор: зашёл, оглядел работу, а на выходе пригнул голову под новый косяк и вышел через раму. На дверь даже не поглядел. С того дня академия голосовала ногами.

Айра спустилась по лестнице в одну ногу шириной, увидела перед собой пустой проём посреди комнаты — и, разумеется, прошла в него — крюком, через полмастерской.

Ну а как иначе. Не через дверь же.

У кузнеца от этого страдала собственная дверь: с ней теперь только здоровались, проходя мимо. Кузнец высказывался на эту тему через день и всякий раз новыми словами. Слова его долетали приглушённо, сквозь стену, и от этого делались ещё выразительнее.