Записки не было. Счёта не было.

Она забрала свечи, посидела с ними на пороге на корточках дольше, чем собиралась, и вошла.

Тай пришла через полчаса — с миской под полотенцем, без стука, по-хозяйски, как ходила всегда, только тише. Поставила миску на стол, села рядом на кровать, и от неё повалило сухим жаром: демонидка горевала телом, как всё делала телом.

— Ешь.

Под полотенцем оказалась гречка со шкварками и жареным луком — не столовская, кухонная, из котлов, к которым Тай имела доступ по праву симпатии повара. Пахло горячим маслом.

Айра взяла ложку, подержала и положила.

— Ты не ешь, — констатировала Тай с интонацией лекаря, обнаружившего дурной симптом. — Три дня ты мела всё, что не приколочено, включая моё. Сегодня — ничего с утра. Я считала.

Три дня она мела всё, что не приколочено.

Вот теперь эта фраза встала на место — со щелчком, от которого качнулась комната. Три дня она ела за двоих и смеялась над этим, и Тай смеялась, и Юст считал её клевки на пальцах.

Она знала теперь, кто был голоден.

Оно ело её изнутри — тихо, ночь за ночью, пока она спала, и шутила, и подводила счета, — а её тянуло есть, ещё и ещё, потому что где-то утекало и не сходилось. И она хвалила аппетит.

Вот и выловят меня в реке. Теперь — взаправду.

Дыхание сломалось.

Не слёзы — слёз не было, слезам она так и не выучилась, — просто вдох вдруг перестал доставать до дна, и второй тоже, и её затрясло, мелко и сухо, как трясёт пустой лист на сквозняке. Кельв. Дверь, у которой она постояла и ушла. Полчаса тёмных окон. Тварь под ключицей, которая ела её три дня, а она кормила её завтраками и остротами. Всё это пришло разом, одним куском — не проглотить, не выплюнуть.

Тай не сказала ни слова про «поплачь». Она просто взяла её — всю, охапкой, — развернула к себе и прижала к своему жару, положив тяжёлую ладонь на затылок.

— Дыши, — велела она. — Я тёплая. Я на это гожусь.

Айра дышала. Вдох, ещё вдох — рваные по краю, потом ближе к целым. Жар шёл от Тай волнами, как от печи, в которую не жалеют дров, и где-то на десятом вдохе дрожь начала отставать от костей.

— Он один на всём Клинке звал меня полным именем, — сказала Тай ей в макушку, тихо и без слёз. — Остальные — Тай. Даже мастер. Полное у меня достают к пожару, а у него оно значило просто меня.

Она помолчала.

— Пусть с ним и останется.

Потом Тай отобрала у неё миску, поставила её на пол у кровати, стянула сапоги и улеглась поперёк, заняв три четверти постели. Спросить она не подумала.

— Я тут сплю, — сообщила она в потолок. — Это не обсуждается, это отопление. И не спорь: одеяло у тебя тонкое, а я на службе.

За дверью зашуршало и притихло: это грелка, которая дотащилась за ними с ночи, устроилась на пороге. Тай её внутрь не пустила — сказала, что двум печкам в одной комнате тесно, — и та осталась ждать снаружи.

Свечи Тевра горели на столе недрожащим пламенем, и воск действительно не тёк. За окном шла вторая ночь этих суток — глухая и зимняя.

Айра сидела в тепле чужого жара, дышала и слушала, как под ключицей, ниже всех слов, не спеша и не насыщаясь, тянет своё.

Завтра, — пообещала она туда, вниз, как обещают долг. — Завтра я тебя достану. При свидетелях, при свете, всеми четырьмя парами рук. Ешь пока, гад. Больше не подадут.

Оно не ответило. Оно ело.

Глава 15. Дребезг блюдца

Проснулась она от жары.

Тай спала поперёк кровати, как и обещала, — на службе. Служба шла исправно: под одеялом стояло лето, у лета имелся локоть, и локоть лежал у Айры на ногах. Айра полежала, послушала себя и провела учёт: пальцев десять, голова одна, соображения на утро — примерно ложка. Жива.

Из-под двери тянуло теплом и снаружи: грелка честно отстояла караул на пороге и теперь, судя по всему, ждала смены.

Хорошо устроилась академия. Одна печка в кровати, вторая под дверью. Осталось найти третью, которая ходит на занятия вместо меня.

Под ключицей, слева, тихо тянуло своё. Она послушала эту тягу спокойно, по-хозяйски, как слушают течь в лодке, которую уже решили конопатить.

Ночью она попробовала. Само собой, попробовала — за кого она себя держит.

Снаружи не было ничего: ни бугорка, ни синяка, ни точки — кожа как кожа. Пальцы, которые за три года выучили находить всё, что спрятано в любой одежде на любом человеке, здесь не находили ничего. Тогда она легла ровно, задышала глубже и посмотрела на себя тем взглядом, которым не смотрят, — через силу, сквозь зубы, платя за каждый вдох.

Пустота была на месте. Маленькая, с ноготь, вплетённая в её узор аккуратным чужим стежком — и нити уходили в неё, волокно за волокном. Она попробовала взять свою нить и потянуть обратно — как вытягивают из чужих пальцев своё запястье, медленно и не дёргаясь.

Комната поплыла на втором счёте. Темнота надвинулась с краёв, наверху позвоночника сделалось пусто, и она отпустила — за миг до того, как пол собрался ей навстречу. Потом долго сидела, пережидая звон.

Оно не держало её нити. Оно уже считало их своими.

Тай спала рядом — на трёх четвертях кровати и во всю глубину сна. Разбудить её было делом одной секунды. А дальше что? Жечь, не зная что, не зная как, посреди ночи? Нет уж. Будить людей надо, когда знаешь, о чём просить.

Мелькнула мысль не мучиться: взять нож и вырезать эту дрянь, как вырезают гнильё из яблока. Мысль была смелая, честная. Резать себя вслепую, по невидимому, в темноте, одной рукой — даже у неё на такое ума не хватило бы. Почти.

Так что нет — не в одиночку и не тайком. Тащить эту дрянь, чтобы рядом стояли люди: Серак с его жестянками и железом, Верен с его карточкой, Тай. Если она собирается падать — пусть будет кому поймать, а если вещь начнёт что-то своё — пусть будет кому увидеть и рассказать.

Сегодня, — напомнила она туда. — Не расслабляйся. Вечером за тобой придут.

Остальной план сложился, пока она лежала и грелась, и был короткий, как все планы, которые срабатывают.

Первое: штаб. Вещь снять при всех — на столе она уже улика, а не рассказ. Заодно можно попробовать бросить её в какую-нибудь печь, может тем дело и кончится.

Второе: гостевое крыло. Штаб ищет убийцу среди пяти своих, а по академии с зимы ходят два десятка чужих — куратор с писарями, Дом Кер со свитой, — и живут они там, куда адептов не водят. Плохой счёт: полдоски не смотрено вовсе. Надо хотя бы взглянуть — на лица, на руки, на то, кто у них выходит по ночам.

Третье: дожить до вечера. Третий пункт она вписывала в любой план с двенадцати лет и ни разу ещё его не проваливала. Сегодня исключений не будет.

Тай проснулась так же, как просыпалась всегда, — вся сразу, без перехода. Села, огляделась, установила, что мир на месте, и перешла к делу:

— Завтрак.

На том и порешили.

За завтраком Айра ела. Ела молча, много и со значением: вычистила своё, попросила добавки, добавку тоже вычистила. Тай смотрела на это с гордостью лекаря, чей больной пошёл на поправку.

— Вот, — одобрила она. — Можешь же, когда хочешь.

Наедайся, — думала Айра, работая ложкой. — Последний день пируешь, гад. Прозапас бери.

Новости Тай выкладывала между своим хлебом и чужой гречкой, которую честно доедала, чтобы не пропадала. Первое: бал — через три дня, объявили с утра, и старшие курсы уже делят зеркала. Делёж по традиции дошёл до крика и попыток разбить как минимум два из имеющихся зеркал — а кончился тем, что пришла Ним и молча повесила рядом третье.

Зеркало было её собственное. Настоящее, в раме, размером с хороший поднос. Откуда у первокурсницы Тени собственное зеркало, не спросил никто, и правильно сделал: у Ним — есть. Это знал весь курс. Иголка, воск, бечёвка, сушёная малина, второй ремень взамен лопнувшего — у Ним есть. Не спрашивай откуда, не спрашивай зачем, скажи спасибо и потом верни.

Повесила она его не в умывальне, где толкались, а в тупичке у кладовой — и к вечеру, по словам Тай, именно туда перебрались прихорашиваться все, кому не хотелось делать это на людях.