Ним, милая. К Отту — с личиной. Он же людей не в лицо знает, он их по списку знает. К Отту с лицом ходить без толку. К Отту надо со списком — или с тем, кто в списке есть.

Айра не спешила. Дала толпе разойтись по своим делам, Отту — выровнять лист и постоять у столба довольным: с утра уже одно дело удалось. И подошла — не таясь, со своим ящиком, по своему делу, смотрительскому. Смотрительница в списке у Отта была — и стояла там, поди, не последней.

— Совсем обнаглели. — Айра глядела вслед Ним с тем лицом, какое смотрительнице положено иметь при порче. — Средь бела дня. К коменданту. За расписанием. — Она покачала головой. — Мы на первом курсе такого себе не позволяли.

— Вот! — Отт обрадовался ей: она была первой за утро, кто не просто слушал, а соглашался. — Не позволяли. А эти — в фартуке. Я ей: запрещено. А она молчит. Молчит! Молчать коменданту — тоже запрещено.

— Вот и я говорю. — Айра переложила ящик под другой локоть. — А с выездом-то, Отт, беда. Второй курс Тени увозят. При машине переписи кто останется?

— Увозят, — подтвердил Отт с удовольствием: у него всё было записано. И нашёл пальцем строку. — За этим она и шла, за разнарядкой. Вот: второй курс Тени, выездная работа. И дни. — Он прочёл дни вслух, по-комендантски, с расстановкой, — и удовольствие у него кончилось на полуслове. Дни были те самые: когда через машину пойдут старшие. — И при машине, выходит, никого. Они же всю перепись там стояли — очередь вести, у верёвки, списки держать. Весь курс, до одной. И Верена, писаря архивного, с ними снимаю: один он при машине — не наряд, а недоразумение. Клинок не дам. Клинок при машине уснёт. — Он посмотрел на неё уже без всякого удовольствия. — Так кто?

— Дворня, — сказала Айра. — На дни выезда. По списку смотрительницы.

Отт даже лист опустил.

— Дашь людей?

— Дам людей. Всех.

— Всех?!

— Сколько нужно переписи.

И Отт вписал — тут же, на колене, огрызком грифеля, на полях своего листа. И просиял: так он сиял всякий раз, когда людей давали и брали через него, а не мимо. Потом приколол лист к доске рядом со столбцом переписи — свой наряд, люди против тех самых дней, что Архе отвёл старшим, — и выровнял ладонью, уголок к уголку, чтобы листы не задевали друг друга. Отошёл на шаг и полюбовался.

Айра осталась, где стояла, с ящиком под локтем, и читала оба листа подряд — как два счёта, которые должны сойтись.

Старших поведут через машину — в эти дни. Их курс увезут в поле — в эти же дни. Всех до одной. Ну, почти всех.

Узнать самим, к завтрашнему вечеру, — сказала вчера Виерна. Ним пошла за этим в личине и вернулась без. Айра пришла с ящиком, постояла рядом, пока Отт стыдил Ним, спросила о наряде — и ей выложили всё, с листом в руке, по пунктам. Ещё и обрадовались.

Метод засчитан, — сказала бы Виерна. — Отту.

Дни выезда курс не выбирает. И Виерна не выбирает — дни ей назвали. Кто и зачем именно эти, Айра додумывать не стала. Не у столба. Не при Отте.

Два листа висели рядом, край в край. Столбец переписи — учёной рукой. Наряд дворни — рукой Отта.

Получилось. Вот так оно и выглядит, когда получается: два листа рядом, и оба — не моей рукой.

Глава 25. Сегодня

Накануне больших дел люди едят.

Это Айра знала с улицы. Перед делом ужинали плотно и молча — после дела ужин доставался не всякому. Академия про её дело не знала ничего, а ужинала так, будто знала. Рыбный день: столовая гудела на все три стола, лампы Корпуса горели голубым в полную силу — линять они начнут к ночи, — а над мисками стоял такой пар, что его впору было делить на порции.

Столовая была в первом этаже Корпуса, без окон, и была единственным местом, где три цвета собирались под одной крышей без приказа. Зато уж рассаживались тут строже, чем по приказу. Красный стол гремел: Клинок ел, как дрался, — размашисто и с разговорами через головы. Серебряный жужжал вполголоса и локтями держал место для книг. Стол Тени стоял у наружной стены — спиной к камню, лицом к залу — и ел молча. Места тут занимали столько, сколько занимает человек, и ни на ладонь больше.

Своих за столом Тени было видно по рукам. Тевр ломал хлеб на всех, пока не разобрали. Ним ела, не отмыв из-под ногтей вчерашней ваксы. Юст держал у миски тетрадку и не раскрывал её — просто держал. На всякий случай, не иначе. Кейра сидела с краю и ела так, будто её тут нет. У неё это выходило без всяких личин.

Красная спина за тёмно-синим столом была одна — Тай. Повелось это с первой осени: пришла с миской, села к Айре, никого не спросив, и стала ждать, что её прогонят. Тень не прогнала. Клинок, впрочем, тоже не позвал обратно: за своим столом её порции никто пересчитывать не рвался. Сегодня она пришла с двумя мисками и одну сразу подвинула Айре.

— Рыбный день. Двойное.

— У меня есть своя.

— Своя — это одна. В рыбный день считается за две. — Тай огляделась, не собирается ли кто спорить. Никто не собирался. — Это не я придумала.

— А кто?

— Ладно, я.

Айра взяла. Миску, которую перед тобой поставили, у неё на улице не обсуждали — её ели, пока не отняли. Академия эту науку не отменила. Только хлеб к ней добавила.

Уха была настоящая — с луком, с перцем и с тем озёрным духом, от которого у Клинка на том конце зала делались добрые лица. Айра ела и смотрела. Не в миску — через зал, на дальний стол. За ним кормили всех, кто не носил цвета: заезжих мастеров, лекарскую, чью-нибудь приехавшую тётушку. Сегодня там сидел Архе.

Перед ним стоял поднос под полотенцем — нетронутый: полотенце как положили, так и лежало. Руки у него лежали на столе по обе стороны подноса, пустые и спокойные. Не есть пришёл — посидеть. Он смотрел в зал, чуть склонив голову, вежливо и в никуда, и зал под этим взглядом ел аккуратнее, чем ел бы без него. Айра, к слову, тоже: жевала с оглядкой, а хлеб отложила вовсе. Хлеб хрустел.

— Опять не ест. — Тай в ту сторону не смотрела. Ей и не надо было: такое она чуяла носом, не вставая. — Ему носят — он не ест. А я ем. Который день за него ем. Нечестно: я одна за двоих, а он за себя даже не пробует.

— У себя тоже не ест. Печку ему топят — а едой оттуда не пахнет.

— Топлено и не пахнет. — Тай покачала головой, как над больным. — Это какая же печка обиженная. Я бы на её месте дымила.

Тевр дослушал, доломал хлеб и посмотрел через зал — долго. Потом взял свою миску — полную, он к ней ещё не притронулся — и встал.

— Ты куда? — спросила Тай.

— Человек не ест, — объяснил Тевр. Терпеливо, как ребёнку. — Гость. Сидит перед пустым. Нехорошо.

— У него не пустое. У него под полотенцем.

— Под полотенцем стынет. Полчаса уже. Я видел, как несли.

И пошёл.

Остановить его было нечем. Не хватать же человека за рукав из-за миски ухи при всём зале. За рукав хватают — и на это оборачиваются, а ей сегодня совсем не надо было, чтобы оборачивались на стол Тени. Так что Айра сидела и ела — ложка ходила, как положено ложке, — и не отводила глаз от Тевровой спины.

Он шёл между столами с миской в обеих руках — будто к соседу за стенку: не спеша и не оглядываясь, горячее же. Столовая его заметила. Красный стол перестал греметь. Серебряный поднял головы от книг — все разом, как один стол. Архе повернул голову на человека с миской — неторопливо, вежливо — и смотрел, как тот идёт. Тевр дошёл. Поставил миску рядом с подносом. Сказал что-то — слов через зал было не разобрать, но по губам выходило «горячая». Архе посмотрел на миску. Потом на Тевра. Потом взял миску — обеими руками, как берут кружку на морозе, — и так и остался сидеть. Не ел. Держал.

Тевр вернулся, сел и взял себе хлеба.

— Взял, — сообщил он.

— И? — Тай даже жевать перестала.

— Держит.

Держал он долго. Сидел, обхватив миску ладонями, и пар поднимался ему в лицо, а он глядел сквозь пар в зал — так же вежливо, как до миски. Зал понемногу загремел снова. Тевр ел хлеб с видом человека, сделавшего что мог.