Она села, достала лист — и писать не стала. Развернула, разгладила и стала смотреть на него так, как смотрел бы Арден: с другого конца. Узел с формой лёг под лавку, у её ног. Книга с сердитыми полями — на угол стола, отдельно ото всего.

Мёртвых казна посчитала. У казны сошлось.

Вот где она вязла всю прошлую ночь. Она спрашивала список: «кто из вас умер?» — а список на такое не отвечает, список не лекарь. Спрашивать надо было иначе: «кому из вас смерть выписали?» Разница была рыночная, старая, знакомая до зевоты — как между «кого обокрали» и «на кого списали недостачу».

Смертную бумагу она за свою жизнь видела вблизи одну — зимой, в архиве, казённую выписку с сургучом по углу. Сердечная немощь, значилось в ней. И пустая графа о погребении. Верен тогда сидел над ней несчастный и объяснял своим самым бесцветным голосом, что графу эту пустой не оставляют никогда, что он ждал ответа четыре месяца и получил половину.

Половину. Она тогда услышала это ушами и не услышала головой. Пустая графа — не небрежность и не половина. Пустая графа — это когда писать нечего. Когда хоронить было некого.

«Оформлены безупречно», — отчеканила неделю назад, на комитете, Альена Кер, женщина с самым холодным пером в академии, — про смерти, которые числила за домом Дейн. И добавила ректору в лицо: безупречно оформляют то, чего не было. Тогда это звучало обвинением. Теперь — почти инструкцией.

И Сивый — тот серолицый с вёдрами, которого двор хватился между вечером и колоколом. Марга помнит его покойником — давним, ещё с прежних времён, — а истопник с обвязанным ухом накануне разминулся у колодца с живым. Его бумаги Айра не видела и не увидит, но ставить можно было смело, не глядя: сердце. И пустое место там, где полагается лежать могиле.

Она взяла перо — не писать, а чтобы руки было чем занять, — и пошла по старшему столбцу заново. Не «кто когда выбыл». По-другому: чья смерть выписана тем же пером. Немощь — и пусто.

Старший столбец поддавался, как поддаётся замок, когда наконец взял правильную отмычку. Ювис Тарк, второй курс, — уехал «по здоровью», и никому с тех пор ни строки, хотя за ним, если верить памяти двора, оставался должок перед кухней. А долг — та же верёвочка: человека переживает и наследника находит. Мёртвому молчать простительно — за мёртвого отвечают наследники. За этот должок не пришёл никто. Ни письмо, ни счёт. Ласка Орм — «девочка», как упрямо думала про неё Айра, — выбыла той же порой, тем же тихим манером, и тоже канула: ни всплеска, ни кругов. И дальше, и дальше — добрая половина старшего столбца выбыла одной порой, будто в ту зиму академия чем-то болела, и болезнь выбирала со вкусом: тихих, дальних, таких, о ком спросят один раз и забудут спрашивать. По здоровью, значилось за ними. Сердце у этого «здоровья» было казённое, а могилы — судя по всему, никакой.

Они не умерли.

Они переехали.

Айра обнаружила, что сидит очень прямо, а перо держит на весу, как отмычку в чужом замке: тронь — и щёлкнет. В комнате было очень тихо: часы, фитиль, за окном далеко проскрипела и стихла телега. Она осторожно, одним долгим выдохом, выпустила воздух, который зачем-то берегла.

Полстолбца покойников — и все, похоже, здоровее меня.

Мёртвых она считать умела — насмотрелась и научилась, мёртвые в её жизни попадались чаще приличных людей. Но эти в мёртвые только записались. А живых считают иначе. Мёртвый лежит, где записан. Живому надо есть и работать руками. Живой оставляет след — дело, привычку, очередь у дверей. Это знает любой скупщик в нижнем городе: сбытая вещь не пропадает. Сбытая вещь всплывает.

Были в столбцах и другие — немногие, свежие, о ком двор ещё не кончил говорить, — и у свежих всё оказывалось по-людски: за одним осталась могила при родне, за другой — наследство и ссора из-за наследства, живучее всякой памяти. Безупречно оформляется только та смерть, которой не было.

Она потянулась было к углу стола — к книге с сердитыми полями. Подержала пальцы на обложке и не открыла: не сейчас. Счёт не отпускал, а книга была не для счёта.

В старшем столбце, во второй его половине, была строка, которую новый счёт трогал тоже. Та же немощь. То же пустое место — её бумага могилы не знала. Могилу знали двое: она и тот, кто её копал. По этой строке у Айры ещё с той ночи был приказ — короткий, её собственной выделки: мимо.

Она прошла мимо.

Дальше счёт пошёл сам, весело, как под горку. Кого из переехавших искать? Того, кто всплыл. А всплывает тот, кого выдаёт умение. Писарей она отбросила первой же мыслью: у писаря от всякой работы остаётся бумага, а бумага — это следы. Кто годами живёт мёртвым, за перо по доброй воле не сядет. Но есть на свете руки, с которыми пускают в любые ворота и не спрашивают, откуда ты, потому что спрашивать некогда: лечащие. Хворь бумаг не читает. Знахарке, повитухе, травнице рады раньше, чем она назовётся, — травница чужая всем и своя каждому. В Дальних такая жила у моста: полгорода ходило к ней с животами и зубами, каждый знал, в какую ставню стучать, — и ни одна душа не знала, откуда она в своё время пришла. Спрашивать никто и не догадывался. У неё было главное имя — «та, что помогает», остальные не требовались.

Была ли среди переехавших такая — по списку не скажешь: список знал имена, годы и курсы, рук он не записывал. Но два десятка людей, спрятанных одной волной, — среди них лечащие руки должны были найтись, и не одни. Ставка получше многих, на какие она жила.

Айра попробовала её на зуб, как монету. Не гнулась.

Имён она сегодня и так наназывалась на год вперёд — новых решила не выдумывать: у той, кого она ищет, имя всё равно теперь другое. Себе она оставила промысел и простую рыночную арифметику. Промыслу нужна округа, округе — промысел, а страху — расстояние: небольшое, такое, чтобы старые стены не заглядывали в окна, а новые соседи не спрашивали лишнего. День пути. Ну, два.

Она сложила лист вчетверо, по старым сгибам, и убрала в рукав — поглубже: попадаться с таким листом в академии дома Кер не стоило даже ей. Лампа горела не мигая, стекло грело ладонь, в дальнем углу спала Дисциплина — на бумагах, вне всякого сомнения, государственной важности. Завтра предстояло соврать свадебному комитету что-нибудь про неотложные дела, выправить подорожную и найти на дорогу спутника потише. Последнее её не пугало: спутник потише сам найдёт её первым, стоит только собраться. И ещё поторгуется, кому нести корзину.

А пока — самое простое и самое долгое.

Найти городок, где травницу знают все — и не знает никто.

Глава 22. Дорога

Возчика не было.

То есть он был — слышно было, как он есть: козлы поскрипывали под кем-то основательным, над ними столбиком поднимался трубочный дым, и из пустого места между дымом и вожжами с ними поздоровались.

— Девицам доброго утра. Это вы, стало быть, на полуденную сторону собрались?

— Мы. — Айра посмотрела туда, откуда шёл голос, чуть выше, чем следовало. По голосу выходил человек крупный, немолодой и чрезвычайно довольный жизнью.

Чужие чары Айра всегда первой чуяла пальцами — холодком, как от льда. Сейчас холодком тянуло от козел — и не пятнышком, как от амулета за пазухой, а сплошь, во весь рост: возчик был зачарован целиком, от макушки до сапог. Старой, доброй работой. Такой доброй, что самого возчика не было вовсе.

Спокойно. Ты девица приличная, из академии, с подорожной. Приличные девицы не спрашивают у пустого места, почём нынче отводы глаз.

— А вы у нас… — начала она дипломатично.

— Гурт я, — отозвалось пустое место. — Не пугайтесь, это у меня давно. Привыкнете. Ягода вон привыкла.

Лошадь по имени Ягода повернула ухо назад — точно туда, где никого не было. Она единственная во всём этом выезде твёрдо знала, где хозяин.

Тай обошла телегу кругом. Потом ещё кругом. Потом остановилась напротив дыма и спросила так, будто приступала к делу всей жизни: