— Совет судит его за живых, адептка, — сказал Дейрус.

— Тогда за меня не надо. За себя я уже сказала сама.

Дейрус посмотрел на неё. Долго, взглядом скупщика, которому принесли вещь и просят за неё меньше, чем он дал бы сам. Потом на дома. Потом снова на неё, и голос у него не изменился.

— Вам велели уехать. Слово Совета: по домам, а у кого дома нет, за тем Совет приедет сам. Вы остались. Почему?

Ночью она обещала: ни про имя, ни про дом, ни про то, из-за кого осталась. Имя и дом были выплачены. Оставалось третье, и она не искала его: оно лежало у неё готовое с того утра у ворот, когда Тай спросила то же самое и получила ответ первой.

— Из-за него.

Она сказала это домам. Не ему: он знал. Домам, стульям, гербам, лорду в лисьей шубе, городу за чертой, которому это было интереснее пирогов. Он стоял в трёх шагах, лицом к ним, и не повернул головы, и она видела, как у него на затылке, над воротом, кожа стала другого цвета. Всю зиму она смотрела на этот затылок через двор. Такого она на нём не видела ни разу.

На стульях зашевелились, негромко: им сказали при всех то, что при всех не говорят, и они не знали, куда деть перчатки.

Дейрус повернулся к Ивару.

Всем телом, так же, как за тем ужином, когда он спрашивал, кто отвечает за адептку Сол, и получил в ответ строчку карандашом. Голос у него был тот же самый, будто с того ужина не прошло ничего: ни зимы, ни ворот, ни карет.

— Кто отвечает за адептку Сол, лорд Дейн?

— Дом Кер, — сказала Альена. — До приговора.

— Я помню слово дома Кер. — Дейрус не повернул к ней головы. — Я спрашиваю о том, что после. После приговора, лорд Дейн. Адептка Сол ничья. Совет просил её на уточнение и просит снова. Вы её отпустите?

Ивар ответил не сразу. Он помолчал, как перед всяким своим словом, и Айра услышала это молчание в трёх шагах, как слышала его через дверь, через двор, через всю зиму. Он ничего не заготовил, она видела это по рукам за спиной: руки не держали ничего.

— Я не хочу её отпускать, — сказал Ивар.

Тем же полным голосом, каким сказал двору «остаёмся»: домам, гербам, стульям, всем. Без «адептка Сол» и без пункта устава. Одиннадцать раз он отвечал Совету бумагой. Двенадцатый раз ответил вслух, при всех, и бумаги при нём не было никакой.

Айре захотелось сесть. Прямо тут, на дуб, у трости, и посидеть: ноги её носили три года, на крышах, на карнизах, у чужих кошельков, и тут вдруг перестали держать, будто с них, пожалуй, хватит. Она осталась стоять. Кто ступил на доски, тот стоит, это, кажется, тоже было в обряде. Половник за поясом она так и не тронула: стучать было незачем, услышали и так, до казарм Клинка включительно.

Сказал. При всех. Я тебя, между прочим, не спрашивала. Ты сам.

Дейрус кивнул: этого он ждал, и всё равно получил больше, чем ждал. Он надел перчатку, и кольцо ушло под кожу.

— Совет услышал и это, — сказал он.

И тогда встал Никандр.

Он весь суд просидел на борту, где сел, с пустыми руками. Встал, отряхнул ладони о колени, будто от щепы, и поглядел не на Дейруса и не на дом Кер. Он поглядел на ряды, на курсы, на скрип, на город за чертой, на крыльцо поварни, где стояла Марга с черпаком, и сказал спокойно, своим обычным голосом:

— Свидетели защиты. Все.

Глава 30. Явка

— Списком, — сказал Дейрус.

Не Никандру: домам, как называют час ужина. Не спор, а порядок. Перчатка была уже на руке: на сегодня кольцо своё отработало. И голос у него остался всё тот же, круглый, каким он весь день хвалил покойников.

— Совет слушает свидетелей по списку. Это не прихоть, это удобство: на каждого свидетеля у Совета есть строка, и строку можно проверить. Дайте список, куратор Валь-Т, и Совет выслушает всех, кто в нём значится.

— Списка не будет.

Никандр не торопился. Зато торопился Совет, и это было видно по муфтам: муфты, между прочим, ёрзали.

— Я служил Совету, господин куратор. Я знаю, как у Совета зовут список из живых людей с именами. У Совета это зовут уточнением. Такого списка я писать не стану. Я дам людей, а строку к ним вы подберёте сами, у вас их много.

Альена подняла трость. Не стукнула: подняла и держала, и дуб примолк, как очередь у весов, пока весовщик не решил, чью гирю брать.

— Дом Кер слушает свидетелей без списка. Обряд один для всех: кто ступил на доски, называет имя и дом.

— На доски я их не поведу, госпожа. Их половина академии. Дом Кер до утра не досидит.

— Двор у суда до девяти, — вставил Дейрус. Мягко, с той же подсказкой в голосе, с какой за ужином подсказывал ей её же отговорку про мороз. — Совет умеет ждать. Совет это, собственно, умеет лучше всего.

Умеет, кто бы спорил. Три недели под воротами стоит карета с открытой дверцей, ждёт, пока сяду сама, чтобы в бумаге написали «явилась». Ну и жди. До девяти, потом колокол.

— До девяти. — Альена не спорила, и тепла в её голосе было столько же, сколько в трости. — Потом занятия. Дом Кер выслушает свидетелей защиты с места. Имя и дело. Дом их Совет знает: он их и вычёркивал. Куратор Валь-Т, кто их называет?

— Смотрительница. — Никандр повернул голову к столбу, где в темноте висел лист Виерны. — Явка курсов стоит в расписании. Расписание у нас пишет декан Тени, и Совет к нему допущен не был.

Не просил, докончила про себя Айра, потому что кто-то же должен был.

Альена поглядела на неё. Недолго, как на полку, где всё пересчитано ещё вчера и надо только переставить одну вещь.

— Смотрительница. Сойдите с досок. Явку.

Сойти с досок по своей воле не мог никто: ни судья, ни обвиняемый, ни она. А ей велели, и она сошла.

Она встала на ступеньку, на две скамьи из-под Эйна, сбитые Сераком одна на другую: не на помосте и не во дворе, а как раз там, где ей и полагалось всю жизнь, с краю, откуда видно дверь.

Половник за поясом был холодный, как всё железо в этом дворе. Она вынула его и перехватила посередине ручки: так удар выходит с оттяжкой.

Ну, Тай. Ты говорила: если что. Вот тебе «если что». Слушай.

Она стукнула половником по борту, один раз, по-свойски, и дуб ответил глухо, а с крыльца поварни, через весь двор, ответила Марга. Черпаком по котлу, тоже один раз.

Темнело быстро, по-зимнему. Час назад дуб стоял двух цветов: костры снизу, сумерки сверху. Теперь сумерки кончились, и цвет остался один, снизу и жёлтый, а всё, что выше стульев, ушло в чёрное. Двое вежливых вынесли из гостевого крыла две жаровни и поставили на дуб у ног Совета, и Совет придвинул к ним сапоги. Брук велел своим зажечь факелы, и шестеро встали с огнём по краю рядов. Рядам от этого стало светло в лицо и холодно в спину, и ей, к слову, тоже.

Никандр отошёл к борту и заговорил снизу, не поднимаясь на доски, домам, спокойно и по порядку, как рассказывал за столом Тени слухи города, ничего не убавляя.

— Прежде чем начать, я скажу, зачем это, чтобы вы не думали, что я вас разжалобить взялся. Куратор Дейрус сказал вам: лорд Дейн прятал живых. От вас. — Он кивнул на Дейруса, вежливо, будто тот правильно назвал цену. — Я хочу, чтобы вы посмотрели, где он их прятал. Вот здесь. Во дворе. У всех на глазах. Один из них восемь лет топил вам гостевое крыло, когда вы приезжали. Вам было тепло, и никто из вас за восемь лет не спросил, как его зовут. Это не «прятал», лорды и леди. Это вы не смотрели.

Он подождал. Стулья молчали, зато трещали факелы.

— И второе. Этой зимой Совет вычеркнул из записей половину тех, кто здесь стоит. «Ни за каким домом», слово в слово. Вот они. — Он повёл рукой на ряды, и факелы качнулись вместе с ней. — Живые, при вас, при своих отцах и матерях. Совет судит лорда Дейна за то, что он делал живых мёртвыми по бумаге. Совет это делает сам, каждую зиму, и зовёт это уточнением. Хотите его на уточнение — берите. Только тогда уж всех, кто с ним стоял. Они здесь. Начинайте с кого угодно.

Вот теперь стулья скрипнули. Не дуб под ними: они сами. Лорд Кессельроде положил ладони на колени и стал смотреть в ряд Клинка, туда же, куда смотрел днём. А с самого края, на стуле без муфты и без лисы, сидел лорд Тормар, тот, что приезжал сюда за телом сына, и не поднимал головы: так он просидел весь день, как сидел когда-то в зале Совета над его делом. На Никандра он не посмотрел. Слушал, и, похоже, лучше всех на этом дубе.