Она и здесь. Замечаешь? Куда ни поверни свадьбу — с той стороны уже стоит адептка Ланн и светится. Умные люди сказали бы: совпадение. Опыт говорил другое. Опыт, правда, последнее время повторялся.

Альена разбирала стол — папки к папкам, перо к чернильнице, всё, как раскладывала утром, только с конца. На третьем движении порядок споткнулся. Она провела рукой над столешницей, вернулась к началу, провела ещё раз — мерно, как перечитывают строку.

Ножа для бумаг на столе не было.

— Ой. — Веста всплеснула руками с полной готовностью к беде. — Серебряный такой? Он же вот здесь лежал, я утром видела, вдоль края!.. Может, скатился? — Она заглянула под стол, под скамью, под собственную папку. — Вы не расстраивайтесь, госпожа Кер. У нас в крыле так пропадало — а потом само находилось. Почти всегда!

— Я полагаю, — Альена посмотрела на пустое место у края столешницы, — найдётся.

Она закрыла последнюю папку и вышла — не оглянувшись на стол, будто стол был виноват и знал это сам. Веста, сокрушаясь, поспешила следом.

Айра задержалась у дверей дольше нужного. Окно — приоткрыто на ладонь, третий этаж, отвес. Нож лежал в трёх шагах от Альены, под пером, под взглядом, под самым холодным «я полагаю» в академии — и ушёл оттуда так, что не колыхнулась пыль в луче.

Само, выходит, находилось. Может, и найдётся. Но пропадало оно сегодня не само: почерк был знакомый — того сорта, что не трогает даже пыль.

Знаю я одного мастера этого почерка. Лапы вытри, срамник.

Записав пропажу на счёт, которого не существовало, она вышла догонять своих.

Двор встретил их стуком топоров — помост посреди двора рос уже в полтора человеческих роста, и тёс на солнце пах смолой на всю академию. У стены галереи, придерживаясь за тёплый камень, стояла Тай.

Стояла — не лежала. Это было новостью дня покрупнее призраков.

— Тебе лежать положено, — поздоровалась Айра.

— Мне разрешили ходить по комнате. — Тай подняла палец, цитируя. — Лекарь так и сказал: по комнате. Я хожу по комнате. — Она обвела рукой галерею, двор и часть весеннего неба. — Комната у меня сегодня длинная.

— А лекарь об этом знает?

— Лекарь — человек занятой. Не буду же я его беспокоить каждый раз, когда у меня меняется комната.

Спорить с этой арифметикой было нечем: округление в свою пользу Тай считала не хитростью, а законом природы. Выглядела она, положим, ещё серовато, и за камень держалась не для красоты, — но жар от неё уже шёл настоящий, печной, и у стены рядом с ней грелось пятно солнца, которое, похоже, пришло сюда первым.

Из дверей корпуса выкатилась группа, и Тай встрепенулась:

— Ну?! Мне уже двое рассказали, и оба с середины! Юст!

Юст подошёл, встал по стойке и доложил:

— Сдал. Зачтено. Порядок восстановлен.

— Скажи ещё что-нибудь.

— Что-нибудь, — исполнил Юст без единой запинки, передом, и Тай просияла в полную демонидскую силу.

— Ты смотри. Работает! — Она осмотрела Юста со всех сторон, как чинёную вещь. — Единственный раз за весну в этой академии что-то происходит само и в хорошую сторону — и я это пропускаю. Лежи после этого.

Через двор, не торопясь, шли к воротам трое — просвечивая на солнце и не обходя никого, потому что обходили их. У помоста трио задержалось. Тощий смерил взглядом свежие козлы, средний — настил, полный — всё сооружение целиком, от земли до верхнего бруса.

— Кривые, — вынес тощий.

— При мне козлы ставили по отвесу, — согласился полный. — Ну да этим не привыкать. У них и заклятья от чиха падают.

И все трое ушли в надвратную кладку — по старшинству, с достоинством комиссии, которая всё видела и ничего не подпишет.

— Кто это? — спросила Тай с живым интересом.

— Гости. Наш с четвёртого этажа друзей приводил. На Юста смотреть.

— Голые?

— Все трое.

— Им же холодно, — решила Тай тоном, не допускающим возражений, и было понятно, что, будь у призраков хоть что-то, к чему прикладывается миска, вопрос уже решался бы через кухню.

К себе Айра шла в сумерках через галерею — и на повороте, где лампы ещё не зажгли, рядом оказалась Лирна.

Не встретилась — оказалась: четвёртый курс Тени ходил так, что даже Айра, считавшая людей в любой толпе раньше, чем толпа её замечала, услышала её на шаг позже, чем следовало. Они поравнялись. Уговор у них был простой, как всё прочное: никто никому ничего.

Лирна приостановилась. Посмотрела — не сквозь, как смотрела всегда и на всех, а на неё. И наклонила голову. Первой.

Айра ответила тем же — на ту же глубину, ни пальцем ниже, — и обе пошли дальше, каждая в свою сторону.

Кивок был сверх уговора — как надбавка, которую кладут без расписки, потому что обе и так знают, за что. Айра приняла.

В приёмной горела одна лампа. Ректор сидел над бумагами дня — стопка слева, стопка справа, посередине — то, что не решалось само. Айра села за свой край стола. Работали два пера и одни часы.

— Мне доложили, — он не поднял головы, и пауза перед словами была та самая, отмеренная, — у лектора Эйна сегодня было людно.

— Трое гостей. Все остались недовольны.

— Академией?

— Веком.

Он кивнул, как кивают докладу, который сходится с прочими сводками.

— Век переживёт. — Перо его дошло до конца строки. — Он у нас терпеливый.

Айра дописала комитетский лист — последний на сегодня — и не встала. Придвинула чистый.

Ректор посмотрел на чистый лист. На неё. Ни о чём не спросил — только снял со шкафа вторую лампу, зажёг от первой и поставил с её стороны, чуть левее руки, где свет ложится под перо, а не в глаза. Сам вернулся к своим стопкам.

Вот за это, господин ректор, вам многое спишется. Не всё. Но многое.

Она сидела над листом, и лист не торопил. За окном темнел двор с недостроенным помостом, где-то мыли посуду, своё перо грело за подкладкой по-будничному, и рядом с ним лежало второе тепло, сушёное, яблочное. Вчера она думала тянуть с именами, сколько хватит дней.

Хватило одного.

Дело, которое она собиралась распутать, и свадьба, которую она собиралась расстроить, начинались одинаково — с имён. Имена она знала наизусть: носила в голове с самой зимы, как носят зашитыми в пояс. Пора было выложить их на стол.

Айра обмакнула перо и вывела первое.

Глава 21. Живых считают иначе

Первое имя высохло раньше, чем легло третье. Чернила в приёмной водились казённые, быстрые: написанное ими сохло прежде, чем пишущий успевал передумать. Для сегодняшней работы лучших было не сыскать.

Айра писала столбцом — без заголовка, без пометок, одни имена, как они лежали в голове: девятнадцать и девятнадцать, два столбца по разные стороны сгиба — старший и младший, так они и легли, по старшинству. Она держала их взаперти с зимы — через суд, через новую власть, через всю эту весну, — а выпущенные, они построились сами, без единой запинки. Соскучились, не иначе. Голова у неё была честная: хранила что велено и не спрашивала зачем. Идеальный сообщник.

Странное это было имущество. Ни одного из этих людей она не видела живьём — все ушли из академии раньше, чем она впервые перелезла её стену, — и всё же за зиму имена обжились у неё в голове: у каждого свой угол, свой год, свой курс. Ювис Тарк, второй курс, — этот съехал давно, из старожилов старшего столбца. Ласка Орм — имя, за которое цеплялся глаз: она всегда думала про неё «девочка», неизвестно почему. Дальше — Веннел, дальше — Гро... Она знала их, как ночной сторож знает окна: кто за каким живёт — неизвестно, но попробуй загорись не то окно — заметит сразу.

Сегодня она впервые выводила их на бумагу. Выходило — как считать чужой кошелёк при хозяине.

Ректор со своего края стола на её столбцы не смотрел. Он не спросил, что она пишет. И не спросит — с мастерством человека, который выучил вопрос наизусть именно затем, чтобы его не задавать.

— Если сойдутся, — произнёс он над собственной бумагой, не поднимая головы, — разбудите.