— Здесь, — подтвердила пустота.

— Хольт, — подтвердил и мастер Брек от стены. Он стоял там с самого начала, руки за спиной, и глядел по ногам. — Скамья скрипнула. Достаточно.

От косяка донёсся храп, мерный и сытый: Эйн, невидимый, спал там, где его поставили первокурсники. Ивар обошёл храп, как вещь, которой тут положено стоять.

Он вернулся к кафедре, взял полено, просто чтобы руки были заняты, и договорил. Голос у него не поменялся.

— Второе. Кто совпадает с записью, тому руки занимать незачем. Занимают те, кому есть что прятать. Если в этих стенах руки заняты у одного, его и прочтут. Если у всех, читать будет некого. Поэтому с сегодняшнего дня руки заняты у всех. У Клинка учебным оружием. У Тени чем свяжете. У Архива книгами, вам не привыкать. У дворни своим. Это академия. У нас всё положено всем.

Молчали. Потом с последней скамьи донеслось:

— Метод засчитан, лорд Дейн.

— Я не сдавал, госпожа декан.

— У меня все сдают.

Айра сидела пресно и смотрела на полено у него в руках. Приём был её, на одну себя, вчера у ворот, а он раздал его всем, как Марга раздаёт хлеб. У Отта со списком и у Ольдера с ключами руки были заняты с утра: эти двое знали приём раньше смотрительницы, только не знали, что знают.

Ладно. Значит, всем. Значит, я теперь как все, с занятыми руками. Дожила: меня прячут целой академией.

Прятать её, к слову, было где. У Марги имелась одна бумага, по которой её кормили, и Айра знала, на каком гвозде та висит. К ужину она пошла на кухню. Не есть.

Глава 10. Дома

На кухне к ужину было жарко, как всегда, и лист был на своём гвозде у косяка, простой кухонный лист в мокрых разводах, столбец имён вкривь и вкось, разными руками. «Сол Р.» стояло где-то в середине — записанное чужой рукой ещё той весной, кем, она так и не узнала, — и место это она знала наизусть, как собственный карман. Марга стояла у котла спиной. Арден у лохани заметил её первым: его видели редко, и он это чуял. Ним сидела на лавке со связкой ложек и считала их губами, восемьдесят одну, как каждый вечер, по одной на голос.

— Марга. Сними меня с листа.

Черпак остановился.

— С листа у меня не снимают. — Марга не обернулась. — С листа у меня доедают.

— Я доем. Потом сними.

— Зачем?

Ответ у неё был простой, уличный, и она выложила его как есть: Марге можно.

— За смотрительницу отвечает ректор. Карандашом, в уставе. Ректора сняли из-за строчки. Кто теперь за меня отвечает?

— Кухня. Кто ест у моей двери, тот мой.

— Вот. — Айра кивнула на гвоздь. — Куратор так и спросил вчера: кто отвечает за адептку Сол. Ответил один ректор — и его сняли. За смотрительницу. В следующий раз спросит про кухню. Пусть за меня не отвечает никто. Тогда и взять будет не с кого.

— Лист уже снимали, — заметил Арден от лохани. — Летом. Вернули с лишней строкой.

— Не сниму, — отрезала Марга. — Я не Совет. У меня с листа не уходят.

Айра и не ждала, что снимет. Спросила, потому что своих сперва спрашивают. А дальше было дело, и дело она знала.

Улица учит снимать бумагу с гвоздя так же, как кошель с пояса: не рывком, а вместе с движением хозяина, когда он наклонился, когда потянулся, когда громыхнул черпаком о котёл. Марга громыхнула. Лист сошёл с гвоздя без звука и ушёл за пазуху, к Знаку, а гвоздь остался торчать голый, как в то лето, когда лист сдёргивали рывком. Айра рывком не работала. Она села на лавку рядом с Ним, руки на коленях, пресно.

Марга не обернулась. Марга гремела черпаком. Но спина у неё была зрячая, это знали все, кто у неё ел, и спина сейчас прочла, промолчала и не помешала.

— Ложки, — доложила Ним, не поднимая головы. — Восемьдесят одна. Всё при мне.

— Хорошо.

— Лист не при мне. Это я так, на всякий случай. Я не считаю, я запасаю.

В столовой лист понадобился через четверть часа.

Отт вошёл со своим списком, встал у стола Архива и начал отмечать по голосам: голос отвечал «здесь», Отт ставил. С этим у него всё было в порядке. Не в порядке было с гвоздём у кухонного косяка, на котором висел не его лист. Не висел: гвоздь торчал.

— Лист едоков, — сказал Отт Марге. Не спросил.

— Ушёл, — ответила Марга от раздачи. — Второй раз с лета.

И тут стол Архива понял.

Айра услышала это раньше, чем поняла сама: середина столовой перестала звякать. Ложки над пустым столом замерли в воздухе, все восемьдесят, и из воздуха спросили тонко, по-первокурсному. Ула.

— Листа нет. А мы были?

— Мы были! Я ел!

— Ел не значит был. Был — это когда записано.

— Записано. — Отт не поднял глаз от своего списка. — Курс Архива, восемьдесят. Довольствие проведено. Вы значитесь у меня, не у Марги.

Середина подумала над этим, не звякая. Потом, тем же тонким голосом:

— А лектор у кого?

— Лектор — это лектор.

— Лектор у Марги. — Это Аскель, старшим голосом. — На листе, третьей строкой, я видел, когда за добавкой ходил. Листа нет. А лектор сам говорил: кого не кормят, того не было.

Айра сидела с краю, с листом за пазухой, тёплым, как Знак, и понимала: план рухнул на самом простом. Она снимала с гвоздя себя, а сняла всех, кто был на листе кроме неё: лектора, стражу, Ардена, стаю. «Пусть за меня не отвечает никто» вышло «пусть ни за кого».

Хочешь, чтобы за тебя не отвечали, — сними лист. Умно, Айра. Только лист-то общий.

— Ним, — позвал Аскель из воздуха. Голос у него сел. — Ложки. Лектору тоже.

Ним встала, не спеша: у неё, к слову, всегда что-нибудь есть, и спешить ей незачем. Пошла вдоль стола Архива со связкой и стала класть ложку к той миске, над которой сказали «здесь», по одной, губами считая.

— Восемьдесят, — сосчитала она в конце стола. И положила ещё одну у косяка, где спал Эйн. — Восемьдесят одна. Вы есть. И он есть. Ложка в руке, значит, есть. Я так считаю.

— Это по списку? — спросил Отт.

— Это по ложкам.

Отт подумал. Ложек в списке, вроде бы, не было, но и запрещены они не были, и он это, видно, взвесил.

— Ложки не запрещены. Продолжайте ужин.

Айра встала и повесила лист на гвоздь.

Никто не смотрел, все смотрели на ложки, и она сделала это так же, как снимала: вместе с чужим движением, без звука. Только Марга у котла, не обернувшись, уронила:

— Вернулся.

— Вернулся.

Марга вытерла руки о фартук, взяла с полки перо, подошла к косяку и посмотрела на лист. Долго, как на счёт, который не сходится. Потом обмакнула перо и написала внизу, под «стаей» — так с лета на листе числились перелётные книги, которые этот лист однажды и утащили, — своей рукой, вкривь и вкось.

— Смотрительница, — прочла она вслух, для Айры. — Сол пусть увозят, если найдут. Смотрительницу я не отдам: она у меня по листу.

— Марга…

— Ты не за себя лист таскала. — Марга повесила перо на гвоздь рядом. — За себя ты бы его сожгла. Ты за него. Он у меня тоже по листу, между прочим. Кто мне его вычеркнет, пусть придёт и вычеркнет, я погляжу.

— Я к листу не за него ходила.

— Ходила. У меня спиной видно. — Марга взяла черпак. — Ешь. Стоя не едят.

Арден от лохани подошёл к косяку и выровнял лист на гвозде, как своё. Ни слова не сказал. Ему и не полагалось: его строка на этом листе была первой, что про него написали за всю его тихую жизнь, и он это помнил лучше всех.

Тай ворвалась из столовой с двумя мисками, поставила одну перед Айрой, с горкой, вторую перед собой, без горки, и села с размаху, так что лавка отъехала.

— Ты видела? Из воздуха на Отта: «а мы были?» А он им, не глядя: «записано». И всё, и сели. — Тай взяла с доски хлеб, откусила и продолжила с полным ртом. — Я чуть не встала за них. Ты видела, как я не встала? Это ты лист сняла?

— Я.

— Молодец. Больше не снимай, я чуть супом не подавилась. — Она подвинула Айре миску ближе, на палец. — Ешь. Ты бледная второй день, я считаю. А теперь по порядку, где мы. — И стала загибать пальцы, как Марга загибает при счёте муки. — Ректора нет. За тобой приедут, не сегодня. Архива не видно, зато он есть: Отт сказал, удовольствие на них проведено.