Топлю ему печь, ношу ему свечи. Ещё чуть-чуть — и стану подтыкать одеяло.

Она перехватила ящик поудобнее и пошла своей дорогой. А мысль всё же дошла до конца сама — коротко, как всё, что и так знаешь.

Две недели в этом окне не горело ничего. А горит оно с того вечера, как в комнате побывали чужие руки. Мои, между прочим.

Глава 20. Окна нет

Болванку Серак сколотил за ночь и часть утра — ящик в полтора локтя, окованный по углам, с двумя ручками и глухой крышкой.

Мерил Серак по единственному, что у них было. Мерка была такая: одна фраза, сказанная ректором ещё в конце лета. Все они с тех пор носили её в голове, как гвоздь в подошве: идти можно, забыть — нет.

«Одним нам не унести. Даже вдвоём».

— Из этого следует только одно, — объяснял Серак, вгоняя гвоздь. — Что оно тяжелее, чем поднимают двое. Больше в этой фразе нет ничего. Ни длины, ни ширины, ни веса.

— Длину бери свою, — сказала Айра. — Какую поставишь, такую и будем носить.

— Поставлю полтора локтя. — Он примерился к брусу. — Не потому, что она такая. Потому, что полтора локтя проходят везде, где мы ходили: и в спуск, и в поворот у третьей кладовой, и под арку. Если настоящая окажется длиннее, мы это узнаем на месте — и говорить будем уже не про ящик.

С этим она согласилась. С этим было легко согласиться: тут он мерил не вещь, а дорогу, а дорогу они знали.

— Теперь главное, — сказал Серак и отложил молоток. — Вес. Сколько мне туда класть?

— А сколько бывает?

— В том и беда, что всякое. «Тяжелее, чем поднимают двое» — под это подходит бочка с водой. Под это подходит наковальня. И телега, если с телегой. Между бочкой и телегой, Сол, разница такая, что одну мы вынесем и не заметим, а на второй сядем на первой же лестнице и будем сидеть, пока нас не найдут.

Айра поглядела на брус, на пустой ещё ящик, на свои ладони — и не нашла ни одного честного ответа. Отдавать ей было нечего. Одну-единственную фразу она уже отдала, да и та была чужая: человек, который её сказал, и сам знает о вещи только со слов покойного отца.

— Клади посередине.

— Посередине, — повторил Серак.

Он не язвил и не спорил. Он просто повторил её слово — и в этом повторе слышалось всё, во что превратилась их подготовка. Мастер меряет по волосу и проверяет ладонью, потому что ладонь у него строже мерки. А сегодня будет насыпать вес на глаз. По слову заказчика, который не знает, что заказывает.

Он вышел во двор, вернулся с булыжниками и уложил их в ящик слоями, чтоб не било в один угол. Переложил ветошью, чтоб не гремели, и заколотил крышку.

Тай подошла, взялась за ручку, качнула, подумала. Взялась второй рукой, приподняла на палец и поставила.

— И сколько тут?

— Столько, сколько легло, — ответил Серак.

— То есть нисколько. — Тай постучала по крышке. — Серак, я не про камни спрашиваю. Я спрашиваю, откуда ты взял, что их столько.

— Оттуда же, откуда всё сегодня. Из головы.

— Из чьей?

Серак молча перевёл взгляд на Айру. Спорить она не стала: голова была её.

— Прекрасно. — Тай отряхнула ладони. — Твоя голова, его камни, мои руки. Славно у нас всё распределилось.

Она качнула ящик за ручку ещё раз — уже не проверяя. Так трогают за плечо того, кто сел не на своё место: без злобы, но и без надежды, что сам догадается.

— Знаете, кто он у нас? Ряженый. Надел чужой вес и ходит.

— Он не ряженый. — Серак обиделся за работу быстрее, чем за себя. — Он честный ящик. Он про себя ничего не говорил.

— Вот это в нём и худшее. Врал бы — я бы с ним поспорила. А этот молчит и врёт молчком.

Ряженых у нас нынче полный двор: смотрительница ряженая, подручная истопника ряженая. Дожили — мебель пошла по личинам.

— Взвесить, кстати, могу, — предложила Тай, и в голосе её впервые за вечер прорезалось довольство. — Прямо сейчас. Скажу тебе до золотника, сколько в нём.

— И что нам это даст?

— Ничего, — честно сказала Тай. — Зато будет точно.

Айра посмотрела на неё с чувством, которому не нашлось названия. Где-то между нежностью и желанием сесть прямо на пол.

А Тай оглядела их всех разом — болванку, Серака, Айру — и выговорила то, что висело в мастерской со вчерашнего вечера.

— Мы репетируем незнамо что.

— У нас нет другого.

— Знаю. — Тай не спорила, и от этого было хуже, чем если бы спорила. — Я и говорю: нет. Мы неделю носим дверь и считаем себя молодцами. Дверь я взвесила, дверь я знаю. Ту — нет. И вот вы сколотили ящик с камнями и хотите, чтобы к нему привыкли руки. Руки привыкнут. А потом мы возьмём ту — и руки скажут: это не оно. И скажут они это не в мастерской.

— Скажут, — согласилась Айра.

— И что делать?

— Носить ящик. Пока не будет той.

Тай постояла над болванкой, что-то прикидывая про себя, и пошевелила губами. Так торгуются с тем, кто и цены-то не назвал. Потом взялась за ручку.

— Ладно. Носим. Но ты запомни: я сказала.

— Я запомнила.

Спускались после третьего колокола, когда смотритель ушёл ужинать и с лестницы объявил, что скоро вернётся.

Кот ждал у арки.

Он сидел на своём месте с видом службы, которая всё видит, ничего не докладывает и вставать не обязана. Когда связка втянулась под свод, Кот проводил их одними глазами и не двинулся. Значит, дело они затеяли не самое глупое. В тот раз, когда дело было глупое, он, к слову, пошёл следом.

Проход взял свою обычную плату — звон в затылке, короткий, как удар в чужую дверь: стукнул — и жди, откроют ли. Виски отозвались и стихли. Она вела скупо, зная теперь каждую ступень под ногой. А у тех, кто шёл сзади, из всего имущества были только темнота, узел на запястье и её спина впереди. Спине они верили: дышали сзади спокойно, без задержек. За эти недели они выучились дышать внизу так же, как дышат на кухне. И это, если подумать, был самый скверный признак из всех. Люди привыкают ко всему. Даже к тому, к чему привыкать не следует.

Болванку понесли Тай и Верен, за две ручки. Серак пошёл при ней сбоку, придерживая низ. Айра шла первой, без ноши, с фонарём.

Первые две лестницы прошли красиво.

На третьей выяснилось, что ящик — не дверь.

Дверь была плоская, и в этом, как оказалось, заключалась вся её доброта. Дверь можно было вести боком, класть на плечо, прислонять к стене, пока переводишь дух, и ругаться на неё сверху вниз. Ящик ничего этого не позволял. Ящик был толстый, тупой и упрямый. В узкий спуск, где двоим не разойтись, он входил — а поворачивался там как ему вздумается. И вздумывалось ему всякий раз иначе.

— Стой. Задний угол.

— Задний угол не идёт.

— Он идёт. Просто не туда.

— Опустите на ступень, — командовал Серак снизу, — и разверните. Не так. Ко мне. К себе. К себе — это ко мне.

— Это два разных «к себе», — заметил Верен.

— Это одно, — пропыхтела Тай. — Просто вас двое.

Ящик поехал, качнулся и приложился углом о камень — глухо, тяжело и очень убедительно. Так падает всё, что тебе дорого.

— Помеха, — сообщил Верен из темноты.

— Заносить нечем, — напомнила Тай. — У тебя руки.

— Я запоминаю. — Пауза, короткая и очень достойная. — Помеха первая: угол о камень, на повороте, при развороте по команде «к себе».

— По какой из двух?

— По обеим.

Айра поняла, что вечер обещает быть длинным.

Дальше стало хуже, потому что начался поворот у третьей кладовой — тот самый, ради которого Серак и отмерил свои полтора локтя. Полтора локтя в него прошли. Полтора локтя, которые несут двое живых людей, прошли не сразу.

— Разворачивайте по частям.

— Ящик по частям не разворачивается, — возразил Верен. — Он цельный.

— Ты разворачивайся по частям. Он за тобой пойдёт.

Верен подумал над этим — по звуку было слышно, как он думает. Потом стал разворачиваться по частям: сначала плечи, потом бёдра, потом ноги, которые к тому времени уже стояли не там, где надо. Ящик за ним пошёл. Ящик, надо отдать ему должное, шёл за кем угодно, лишь бы не туда, куда просили.