— Я всё подготовлю, — тихо изрекла Иссария. — Минута-другая у тебя еще есть.

Стоило обернуться, как передо мной тотчас возник силуэт матери. С теплой улыбкой на лице она крепко меня обняла и, клюнув в щёку, совсем тихо заключила:

— Береги себя, сынок.

— Не переживай, мам. Всё будет в порядке.

Следующий на очереди оказался хранитель Земли:

— Возвращайся почаще и не забывай, что здесь твой дом. Здесь тебя всегда будут ждать. Так что среди всех тех миров, в которых ты побываешь, не забудь дорогу обратно.

— Не забуду, отец.

— Племянник, ты уж задай там жару! — весело расхохотался Ас-Ннай.

— Не оплошай, брат! — в унисон выкрикнули Тар, Матвей и Рас.

— Держись, Ранкар! — загомонили радостно друзья.

Последними на очереди были именно они. Девочки стояли чуть в стороне, но мне хватило одного краткого взгляда и послав им воздушный поцелуй, я одними губами прошептал:

— Люблю вас.

— Ранкар, — окликнула меня Иссария. — Еще несколько секунд и отправляемся.

Я уже было намеревался двинуться вперёд, но из-за спины раздался чей-то быстрый топот и не успел я обернуться, как у меня на шее повисла хлюпнувшая носом Лика.

— Я буду скучать! Сильно-сильно скучать!

— Нас перебили, и я не успел сказать главного, — с улыбкой в голосе отозвался я, неспешно отстраняясь от княжны. — Ты чудесная девушка и я горд тем, что ты стала моей семьей. Так что не вздумай плакать… дорогая сестра.

Всего на миг, но Лика оторопела, а после радостно шмыгнула носом и расплылась в самой обворожительной улыбке на свете.

— Возвращайся скорее, брат!

Последнее, что увидели окружающие, так это то, как кандидат судьи Пламени неспешно прошествовала в алый портал, следом за ней проследовал грациозный пространственный зверь. В шаге от той самой грани Владислав Верейский внезапно замер и заглянув себе через плечо, расплылся в широкой улыбке и спокойно заключил:

— Не скучайте. Скоро вернусь!

Юноша исчез вместе с захлопнувшимся порталом, а самые сведущие ощутили, как из-за закрытой завесы завеяло мощью необъятного Астрала.

— Он же вернется? — почти что шепотом обратилась Инарэ к мужу.

— Конечно, вернётся, — с отеческой улыбкой заключил хранитель Земли, прижимая к себе жену. — Путь Ранкара Безродного может, и завершён, но путь Вестника Жизни и Смерти только начинается…

Три медяка.

Айра пересчитала их на ладони — три холодных кружка, стёртых до того, что не разобрать, чей профиль, — и спрятала обратно в карман. Три медяка за целый вечер на ногах.

Небогатый урожай. Город скупеет — или я старею.

Ей было девятнадцать.

Значит, город скупеет. Совершенно потеряли всякое уважение к карманникам.

Нижний рынок сворачивался к ночи нехотя и с руганью. Лотошники стаскивали с прилавков непроданное, гасили жаровни, и над рядами стелился дым: горелое масло, мокрая шерсть чужих плащей, а из-за двух переулков тянуло резким и злым духом красильни, от которого щипало в носу. Под ногами хлюпала гниль вперемешку с разлитым пойлом — к вечеру рынок пах не товаром, а собой.

Айра стояла у крайнего лотка так, что заметить её можно было, только зная, что она там. Это была работа тоньше кражи — стать частью прилавка, тенью от навеса, ещё одной серой спиной, которую через минуту никто не вспомнит. Три года улицы научили её не тому, как взять чужое, а тому, как уйти прежде, чем заметят пропажу. Украсть может и дворовая кошка. Украсть и не получить по морде — вот что делает тебя мастером.

Мимо прошли двое стражников. Айра оглядела их привычно, снизу вверх: уставшие сапоги, уставшие нагрудники из побитого железа, и выше — не менее уставшие лица. Сапоги были главным. В таких не побегаешь: рванёшь за вором с десяток шагов — и останешься без подошвы. Эти двое за ворами бегать давно отвыкли. Таких наместник держит не ловить, а придерживать сползающие штаны законности — чтоб не рухнули совсем.

И всё же она дождалась, пока они отойдут, и повертела в руках луковицу, которую не думала покупать.

Риск — для героев и дураков.

Ни к тем, ни к другим она себя не относила.

Вечерний улов достался ей от пьяного приказчика в винном ряду — тот держался за столб и объяснял ему (столбу, да), как несправедливо устроена торговля сукном. Кошель у него висел на поясе честно, как у человека, уверенного, что его никто не тронет. Айра прошла мимо, задев плечом, извинилась, придержала его за локоть, чтоб не упал, — и к тому времени, как он сумел-таки собрать свои несчастные, пропитые глаза в кучку и посмотреть в её сторону, она была уже через три лотка, а тесёмка кошеля осталась висеть срезанной, будто сама развязалась. Лезвие снова сидело за манжетой. Внутри — три медяка и пуговица.

Те самые три медяка, сиротливо болтавшиеся в её кармане. Пуговицу она тоже взяла. Вдруг волшебная.

У последнего лотка наливали вино. Нет. Не так. «Вино». Пойло кислое, с таким душком, какого у честного вина отродясь не бывало, — люди болтали, что им очень неплохо травят волкокрыс. Сама Айра, конечно, не проверяла, но разве будет народная молва врать?

Торговец сливал остатки — день кончился.

— На медяк, — сказала Айра, ставя монету на доску.

— На медяк — только понюхать. — Он всё же плеснул на донышко, не глядя. — Пей и вали, закрываюсь.

И тебе доброй ночи, душа-человек.

Айра глотнула. Да. Точно такое же отвратное, как вчера. А лёгкая нотка прогорклого сыра позволяла даже почувствовать себя знатоком. Но пила она не ради вкуса. Хмель есть хмель: пары глотков хватило, чтобы в желудке поселилось тепло и поползло по телу. Почти как от ужина. Если не принюхиваться.

Осталось два медяка.

Из них выходило одно из двух. Ночлег в общей у Кривого — солома, тепло до самого утра, десяток храпящих тел и незабываемый опыт в виде вшей. Или настоящая еда. Не королевский ужин, конечно же: два медяка — не то состояние, которое позволяет сорить деньгами, но на кусок хлеба и миску похлёбки можно было рассчитывать.

Спать или есть? Какой интересный выбор у меня сегодня. Есть или спать?

Она уже склонялась к ночлежке — ночи в конце лета сделались зубастыми, — когда сквозь рыночный гул до неё долетело то, что определённо стоило её внимания.

— …за красильней, говорю. Сидит у стены, как живой. Стража и не чешется — а чего им? До утра не протухнет.

Двое грузчиков, из тех, что таскают тюки и бесплатно разносят сплетни. Айра не повернула головы. Голову поворачивают те, кому есть дело, а ей до чужих мертвецов дела не было. Дело было до другого.

Если ты мёртв и валяешься на городской улице, то, во-первых, тебе явно недостаёт удачи, а во-вторых, тебе, друг мой, уже без надобности сапоги. Или что там ещё могло у тебя ценного остаться.

Мёртвого раздевают за час — Айра видела не раз. Не из жестокости, просто так тут было заведено. К утру за красильней набежит десяток охотников, к полудню на нём не останется и пуговицы. Но сейчас, в этот тухлый вечерний час, он сидел там один, и стража, как говорили грузчики, старательно делала вид, что его там нет. Если господин мертвец ещё не расстался со своей обувью, то Айра уже знала, где может её продать за несколько монет, а несколько монет — это и крыша, и ужин.

К тому же за красильней — это, считай, у неё дома: её крыша — аккурат над тем переулком. Мертвец помер, можно сказать, у неё на пороге. А что боги кладут на порог, подбирать надо первой — иначе подберут соседи.

Она допила отраву, поставила плошку на край лотка и пошла к переулку. Не быстро, не медленно — так, будто ей решительно всё равно, куда идти.

За поворотом рынок кончился разом, как отрезанный. Гул, чад, ругань лотошников — всё осталось там, за спиной, а здесь стояла тишина — густая, вязкая, в которой слышно собственные шаги по грязи. Пахло сыростью и непередаваемым ароматом красильни — у самой стены дух стоял злее, чем на рынке. Айра ничего против не имела. В тишине хорошо работалось, а запах отпугивает ненужные глаза и уши.