Тай пришла с котелком чуть свет. Поставила котелок на верстак, обернулась — и посмотрела на Айру. Один раз, как смотрела на неё через стол в первый день, когда ещё ничего не знала, — и ей хватило.

— Понятно, — сказала Тай. — Молчу.

И замолчала: стояла с половником и молчала целых пять вдохов — самый долгий срок молчания Тай за всё время, что Айра её знала.

— А что понятно? — спросил угол.

— Тебе — ничего. — Тай зачерпнула и поставила миску на пол, углу. — Ешь.

Айре досталась миска побольше — Тай это умела.

— Я молчу, — предупредила она. — Я только одно скажу. Карету я всё равно присмотрела. Мало ли.

— Мало ли, — не стала спорить Айра.

В открытую дверь стукнули дважды. Верен стоял на пороге без листа. Лист был не нужен: то, с чем он пришёл, в лист не помещалось.

— Шаг, — сказал он.

— Что — шаг?

— Ночью. Пока все спали. — Верен снял очки, и руки у него не дрожали. — Они сделали шаг. Полдвора. Стоят посреди двора и смотрят на кузню.

Тай глянула на Айру, Айра — на короб. Кот на крышке короба глаз не открыл: не его забота.

Полдвора. Стало быть, они стояли там, когда я шла мимо, — а я не оглянулась. Первый раз за все эти дни. Ну вот. Ждать больше нечего: с этого места и начнём.

Глава 33. Он знает

Из дверей мастерской каменные были видны целиком.

Раньше между этой дверью и каменными стражами лежал весь двор: колодец, лавка из конюшенной двери, поленница и полдюжины человек с вёдрами, которые вечно кому-нибудь мешали. Теперь между ними лежала половина двора, и половина эта оказалась очень короткой. Шагов двадцать, если мерить её ногами. Если мерить их шагом — ну, два-три. Четыре, если повезёт.

Они стояли, как стояли всё это время: плечо в плечо, на полушаге, грудью к кузне. Только кузня была теперь рядом, и то место, где у людей бывает лицо, смотрело не вдаль, а сюда: в дверь мастерской, прямо на неё.

Айра постояла на верхней ступени и разложила день по полкам, как раскладывала всякий день, в который могло не повезти.

Вчера её посчитали. Знак у неё под рубахой при машине смолчал, как договаривались, — а машина всё равно вздохнула дважды: раз на неё, раз на пустое место у неё за спиной, — и Архе, человек Совета, присланный считать академию, не спросил ничего. Ему было незачем: он нашёл, за чем приезжал. Не камни в коробе у Серака — под крышку он не заглядывал ни разу. Пару. Её — и ректора, который расписался за неё в списке. Сегодня Архе уезжает и везёт эту пару Совету, а что Совет делает с тем, чего в его списках не значится, она знала с первой осени: уточняет статус. После уточнения статуса людей не бывает.

А двое каменных — основатели, которые триста лет лежали в склепе при камнях, а когда камни унесли, встали и пошли следом, — стояли посреди двора. Камни лежали в мастерской, в коробе, под крышкой и под Котом, в двадцати шагах от каменных ног. Ночью они сделают шаг, и шага хватит. Что они сделают, когда дойдут, — не знал никто. Айра — знала, по своей науке: вещь у них из-под носа спёрли, а стража на то и стража, чтобы вора — в лепёшку. Ну, ректор говорил другое: стража слушает не вещь, а право на неё. Чьё право — это они и выяснят ночью, когда Архе будет далеко.

Лишь бы не раньше: итог у него «без изменений», и пусть таким и уезжает, будь он добр.

Знак под рубахой молчал: ему с утра сказать было нечего, и она это в нём ценила.

— Ночью, — повторил Верен. Он стоял ступенью ниже, без листа, и глядел на каменных, как на цифру, которая не сошлась. — Никто не слышал. Когда они шли внизу, слышала вся академия.

— Внизу они ломали камень, — отозвалась Айра. — По двору ломать нечего, по двору ходят.

Тай вышла последней — с половником за поясом, будто другого оружия ей не выдали. Поглядела на каменных, на ковш, который так и висел у Ковшового на мече, теперь уже посреди двора, и сказала им то, что сказала бы всякому, кто встал у неё на дороге:

— Ну и стойте. Мы пока поедим.

— Шаг они делают ночью, — уточнил Верен. — На ноги встали ночью, и шаг — ночью. Днём они стоят.

— Значит, день наш. — Айра поглядела на кузню, потом на них. — Сегодня Архе уедет. А что будет ночью — поглядим ночью. Вот и весь расклад, и другого до вечера не будет.

— Я всё ещё могу устроить дебош, — объявила Тай. Не ей — двору и каменным: всем, кому это могло пригодиться. — Просто напоминаю. Чтоб не забылось за раскладами.

— Помню.

— А то вчера было «ждём». И сегодня, гляжу, «ждём». — Она поправила половник за поясом. — Дебош это не вино, настаиваться не будет. Скажешь — жгу.

— Что?

— Найду.

Ветер она услышала раньше, чем почувствовала: у котельной, на тёплом приступке, зашлась книга — нелётная, с палёным углом, которая с осени грелась там, потому что летать больше не могла. Лектор Эйн говорил осенью: так они листаются перед бурей. Потом ветер пришёл сам. С озера, разом — будто кто-то открыл дверь в холодные сени: кровля над поварней загремела, с колодезного ворота сорвало ведро, и двор, который только начал просыпаться, проснулся весь и сразу.

Отт вышел на крыльцо с листом.

— Ветер! — доложили ему от колодца.

— Ветра нет. Не заявлен.

Ветра нет. Понятно. Тогда это меня сносит с крыльца по собственному почину.

Ветер про лист Отта не знал. Он сдёрнул с гвоздя на двери-лавке лист «Хода нет» — Отт повесил его в тот день, когда этой дверью накрыли яму, откуда вышли каменные: запретить ход было единственным, что он умел против того, что ходит, — и понёс через двор кувырком, мимо поленницы, мимо каменных колен. Отт побежал следом. Бегал Отт редко, и двор смотрел на это с уважением.

Айра поймала лист у самой кузни: три года подряд она ловила вещи, которые от неё уходили, и ловила раньше, чем успевала спросить себя зачем. Лист был мокрый, чернила поплыли, но «Хода нет» читалось. До двери-лавки было далеко, а ветер ждать не любил. Рядом стоял Ковшовый. Она сунула лист ему под каменную ладонь — ту, что лежала на рукояти, — и прижала, чтобы лёг.

— Держи, — велела она ему. Тихо, для порядка: церемониться с ним она перестала давно. — Тебе к лицу. Лица у тебя, правда, нет, ну так лист и без лица читается.

Отт добежал и прочёл лист под каменной рукой с того места, где стоял, — как всякий лист, будто впервые.

— На прочее вешать… — начал он.

— …не запрещено, — подсказала Айра.

— Не запрещено, — признал он. — Пусть висит. Прочее оно и есть прочее.

И пошёл к крыльцу, потому что с неба уже сыпало — дождём со снегом, тем самым, который не даёт ни того, ни другого, а даёт мокрый воротник. Двор разбежался по крыльцам и навесам за один вдох, и посреди двора остались двое каменных с ковшом и листом. Они стояли под этим, как стояли подо всем: не замечая.

Айра ушла под навес к поленнице. Оттуда их было видно хорошо, а её — плохо, и это её устраивало. Ждать она не умела, зато умела стоять так, будто умеет: со стороны разницы никакой.

Ректор вышел из Корпуса в самую сыпь.

Один, без плаща, тем же шагом, каким ходил по своему двору всегда, — и под дождём шага не прибавил: дождь был не по делу, а не по делу он не торопился. С крылец смотрели. Сам шёл через двор в бурю, к прочему. Такого тут не видали.

Айра вышла из-под навеса и тоже пошла — не за ним, а туда же. Он остановился в трёх шагах от каменных и стал смотреть.

— Вы их не видели.

Это была не догадка. Он ослеп раньше, чем они вышли из склепа, а прозрел вчера к ночи. Всё это время у колодца стояли двое, которых весь двор знал, как знают колодец, — а он ни разу не видел.

— Не видел. — Он смотрел долго. — По звуку они были выше.

— Они и были. Пока шли снизу.

— Да. Это я слышал. — Он перевёл взгляд на лист под каменной ладонью. — «Хода нет». Ваша работа?

— Отта. Я только повесила.

— Отт опять спас академию и опять об этом не узнает. Если так пойдёт, придётся ему сказать. — Дождь стекал у него по вискам, по седине, и он этого не замечал. — Шаг они делают ночью.