У Альены Кер была цена. Её просто не чеканили.

Её цена — время.

Глава 26. По расписанию

Речь Айра сочинила ещё ночью, между второй и третьей попыткой уснуть.

Речь была хорошая. Короткая, как она любила, с зачином, после которого не задают лишних вопросов: «Пироги такие: свадьбу надо разрушить». Дальше шли причины, по счёту, потом план, потом раздача — кто что несёт. Она прогнала её про себя дважды, утром — третий раз, на лестнице к архиву, шёпотом, отчего встречный птичник с ведром пожелал ей доброго здоровья и прибавил шагу.

Всю зиму они умели одно: сидеть тихо. Сегодня она шла поднимать людей на Дело, и Дело следовало подать правильно — не как её войну, а как общую. Слова были подобраны, паузы разложены. Так несут через двор налитую до краёв кадку: медленно, обеими руками, глядя под ноги.

Пахло в архиве по-всегдашнему, бумажной пылью и корицей, — а вот всё остальное было не так.

Верен ждал над раскрытой тетрадью и двумя стопками выписок — рабочих, со свежими закладками. Серак у торца стола капал маслом в дверную петлю, снятую непонятно с какой двери, и петля у него уже поворачивалась беззвучно, как во сне. Тай резала пирог на ломти толщиной в её ладонь — а её ладонь была не самой узкой в академии.

Никто не удивился. Никто не спросил «что стряслось». На неё посмотрели, как смотрят на человека, который опоздал к началу собственных похорон.

— Садись, — Серак подвинул табурет, не отрываясь от петли. — Нас ввели в курс дела.

Речь, выстроенная, выстраданная и отрепетированная, испарилась прямо на глазах. Пуф! И всё.

Что? Как? Где? Когда? А я? А речь? — только и пронеслось в голове.

Ничего этого вслух она, конечно, не спросила — не с её выучкой. Выучка велела другое: найди, кого допрашивать. Искать было недалеко. Виновница сидела прямо перед ней и мирно резала пирог. Взгляд Айры Тай выдержала с ножом в руке, не моргнув, и ответила своим — честным и очень довольным: в правильный курс. В самый правильный. Своё сдала, чужого не тронула. Не благодари.

Айра села. Ломоть взяла — не по голоду, а по завету всей своей жизни: дают — бери, удивляться будешь с полным ртом.

— И что вам рассказали?

— Что дом Кер забирает академию, — Верен заглянул в тетрадь, — и первым делом заберёт кухню. Всех переведут на столичную похлёбку. По утверждённому списку. Дважды в день.

— Это самое главное, — пояснила Тай. — Остальное я тоже рассказала, но это главное.

— Кухню никто не забирает.

— Пока, — веско произнесла Тай и передала следующий ломоть Верену.

— Ещё нам рассказали, — Верен перевернул страницу, — что у тебя готов план. На двенадцать шагов.

— На три.

— Я округлила, — Тай не смутилась ни на волос. — В свою пользу. Хороший план в пересказе должен быть больше, чем в жизни, иначе кто в него поверит.

Айра отложила ломоть. Дальше начиналась её часть, и часть эту следовало пройти аккуратно — как проходят по карнизу: смотреть на стену, не вниз.

— Причины считаю один раз. — Она загнула палец. — Раз: дом Кер садится на академию, и после свадьбы его отсюда не снимет никто — они будут не гости, они будут родня. Два: сама свадьба идёт бегом, углы срезаны, сроки съедены — так не женятся. Так заметают. Что именно заметают, я не знаю, но когда торопятся богатые — платят обычно бедные. Три: невесту спросить забыли. Этого мне никто не докладывал — это я видела сама, и хватит с вас. Мне — хватает.

— А жених? — Серак отставил маслёнку. — Замки я беру на себя, но по уму начинать надо не с замков. Жених сказал «да» — жених может сказать «нет». Люди проще дверей.

— Жениха не трогаем.

— Почему?

— Потому что есть четвёртая причина. Личная. Про неё говорить не буду.

Стало тихо — на один вдох. Тай уткнулась в кружку и сообщила оттуда, глухо, как из погреба:

— Понятно. Молчу.

— У людей бывает, — согласился Серак и вернулся к петле.

Верен подумал, занёс перо и вывел строку — вслух, как выводят важное:

— Причин четыре. Четвёртая — не значится.

— Так и запиши.

— Уже.

Дальше пошло легче. Про сам обряд докладывал Верен — по выпискам: обе стопки он, как выяснилось, собрал сегодня с утра. Его ввели в курс дела — он пошёл и поднял в архиве всё, что писано о союзах домов. Цитировал он с удовольствием человека, которому наконец пригодилось очевидное: слово на союз дают оба рода. Дом Дейн своё дал — в объявленный день, как положено. Дом Кер своё перенёс — к церемонии, о чём весь двор знает от Юста. А затягивают союз имена. Пока жених и невеста не назвали друг друга вслух, есть обещание — и нет никакого союза.

— То есть до последнего слова всё это, — Серак кивнул куда-то в сторону двора, со всеми его лентами и приезжими, — ещё можно разобрать. Без поломки.

— По обряду — да. По людям — сложнее. — Айра выложила на стол сложенный лист. — Через закон не выйдет, я проверяла. Ещё когда свадьбу объявили, написала человеку, который в законах живёт: можно ли родовое слово снять со стороны. Ответ приехал вчера — обозы к свадьбе ходят каждый день, почта у дома Кер нынче отменная, грех не пользоваться.

Лист пошёл по рукам. Письмо было как сам его хозяин — короткое и без единого лишнего слова: «Совет родовое слово регистрирует, не отменяет. Прецедентов нет. Не ищите». Подписи не было — была одна буква.

— Какая буква? — Верен повернул лист к свету.

— Правильная.

Верен глянул поверх листа, решил не уточнять и переписал в тетрадь всё, кроме буквы.

— Тогда я не понимаю. — Серак собрал петлю и положил перед собой, параллельно краю стола. — Закон не берёт. Жениха не трогаем. Хозяйку свадьбы, как нам изложили, не купить ни одной монетой. Что остаётся?

— Остаётся то, чем она платит сама. — Айра подождала, пока лист вернётся к ней. — Смотрите, как она бежит. Слово — в рассрочку. День — перенесён ближе. Гости — раньше срока. У этой женщины есть всё, кроме времени, и его ей никто не продаст. Значит, так: мы не рушим свадьбу. Мы крадём у неё время. Час здесь, час там. Пусть всё, к чему она прикоснётся, начинает идти медленно. Она привыкла, что мир подаёт по первому счёту, — а мир вдруг станет подавать, как в плохом трактире. Дальше либо она успеет со скрипом — и мы хотя бы выиграли дни, либо не успеет — и тогда пусть сама решает, что ей дороже.

— Красть время, — повторил Серак. Он попробовал это слово, как пробуют ключ в незнакомом замке. — Из всего, что я чинил, время я ещё не ломал.

— Ты не ломаешь. Ты чинишь. Просто медленно и очень честно. Замки к завтрашнему дню должны стать задумчивыми: открываются — но со второго раза. Верен — сроки. Обряд у нас знают двое: ты — с сегодняшнего утра — и Кессельроде. Кессельроде в долю не беру, он дорогой. А вот спрашивать его никто не запрещал. Ты Архив: у тебя вопросы, у него ответы. Он от спешки дома Кер и так морщится — я слышала. Дай ему завтра повод объяснить всем, как положено, — и дальше он сам, бесплатно, и знать ему ничего не нужно.

— У меня к нему семь вопросов, — Верен раскрыл тетрадь на другой закладке. — Своих. Настоящих. Я их берёг.

— Вот и потрать. По одному. С паузами. С уважением.

— С уважением я умею дольше всего, — подтвердил Верен.

— Тай — кухня и подача. Горячее не носят бегом.

— Горячее вообще нельзя носить бегом, это опасно. — Тай подняла палец. — Я буду очень беречь людей. Всех. Подолгу. — И, уже без торжества, тише: — Только про жар знай сразу. Он у меня работает вполсилы. Я договаривалась на три четверти, но он торгуется.

Она сказала это спокойно, между делом, будто про дрова. В комнате никто не переглянулся — и правильно сделал: у Тай такое не жалеют вслух. Айра кивнула, тоже между делом, и записала это туда, где у неё лежали цены.

— Я завтра при дворе, в обслуге. Где платки, там и я. Остальное — моё дело. Всё. Расходимся как всегда.

Как всегда — это по одному, врозь, каждый со своей паузой и в свою дверь. Первой ушла Тай с корзинкой, за ней Верен. Айра выходила последней, уже прикидывая, сколько у неё часов до практикума, — открыла дверь и остановилась.