Сарн колол дрова.

Айра услышала это раньше, чем увидела: мерный стук колуна с задов дома. Потом он вышел из-за угла с охапкой — доехал, выходит, жив и при деле, — увидел их и не удивился. Кивнул. Не по-соседски, как кивал всю зиму всем подряд, а коротко, всерьёз: узнал.

— Дрова у неё были сырые, — сообщил он вместо приветствия. Как отчитался. — Теперь сухие будут. К осени.

— Так вы же уезжаете, — не удержалась Тай.

— Мы уезжаем. — Сарн перехватил охапку поудобнее. — Дрова остаются.

И понёс их в сени — так, будто вопрос «кому дрова» в его хозяйстве был решён давно и навсегда.

— Он у меня со вчерашнего утра печь перекладывает, — Тилла вышла на крыльцо, вытирая руки. — Не просила. Встал, посмотрел на мою печь, сказал: тяга дурная. И всё, и пропал человек. — Она посторонилась, пропуская их в сени. — Ноги. О скобу.

В доме было как было: скоблёный стол, травы по стенам, огонь в печи — и при всём этом что-то в нём сдвинулось, и Айра не сразу поняла что. Потом поняла: у двери, где годами лежал невидимый собранный узел, теперь лежали два. И оба — видимые, честные, увязанные: один Тиллин, аккуратный, второй — Сарнов, тощий, вчерашний.

Собираться им не пришлось — они были собраны всю жизнь.

Предисловий Тилла не тратила и теперь — начала прямо с отвара и с дела:

— Заночуете — и с рассветом тронемся. Гурт сговорился с водовозом до перевоза, дальше сами. Куда — тебе не скажу, и не спрашивай.

— Я и не спрашиваю.

— Вот и умница. — Она поставила кружки. — Спрошенных не жалко, жалко спрашивающих.

— А округе что? — Айра кивнула на окно, за которым лежал Брод со всеми его крышами и хворыми. — Травница пропала — округа шуметь начнёт. Искать.

— Округе — сестра у меня захворала. За перевозом. — Тилла отвечала, как сдают сдачу: не глядя. — Дом стоит, травы висят, значит, вернусь. Пока спохватятся, что не вернулась, — я уже буду не я. Мне не впервой. — Она помолчала и прибавила, суше: — Гурт по дороге обронит где надо. Он на это мастер: скажет одному — к вечеру знает округа, и все от себя.

Тай за ужином изложила Сарну устройство правильной тяги — Сарн слушал не перебивая, а под конец сказал «нет» и объяснил почему, и они проспорили о печах до темноты, оба страшно довольные. Тилла молчала, чинила ремень на своём узле и один раз, поверх спора, посмотрела на Айру — коротко, глазами показав на этих двоих: видишь. Живут.

Айра видела.

Он так и не сказал ей ни одного доброго слова — ни за столом, ни после. Но когда Тай, размахавшись, чуть не смела кружки со стола, он поймал ближнюю на лету и поставил перед Айрой. Не глядя. Так, как делают для своих.

Сойдёт. Спасибо мне ещё лет десять будет враньём. А кружка — не враньё.

Ночевали на тех же лавках. Дом человека, готового уйти, в последнюю свою ночь скрипнул-таки — один раз, где-то в стропилах, тихо и удивлённо, как скрипят дома, до которых только что дошло. Перо у Айры под рукой грело своим обычным теплом, и этого на сегодня хватало.

Поднялись, когда небо только серело. Телега водовоза уже ждала у околицы, и узлы легли в неё рядом, тощий к аккуратному. Сарн сел спиной к Броду — как садился спиной к академии, у него это, похоже, было правило: не смотреть на то, что кончилось. Тилла задержалась у калитки.

Дом она не оглядела. Груши не тронула. Только скобу у порога — ту, о которую годами скоблили подошвы все её хворые, — тронула носком, коротко, как здороваются и прощаются разом.

— Травы, — сказала Айра. — Жалко. Столько лет собирала.

— Травы везде растут. — Тилла поправила платок. — Это в них и хорошее.

Она уже поставила ногу на колесо — и остановилась. Постояла так, спиной, держась за борт. Потом обернулась.

— Скажу тебе одно, раз уж ты из тех, кто помнит. — Голос у неё был обычный, сухой, каталожный, и оттого слова легли тяжелее любого крика. — Когда меня брали — тогда, в первый раз, до вывода, — искали не меня. Меня спрашивали, где лежит одна вещь. Три ночи спрашивали. Я не знала, о чём они, — потому и жива: незнающая я им была без надобности. — Она подобрала подол и поднялась на телегу, к своему узлу. — А вещи той я так и не видела. И тебе не советую.

— Какая вещь? — спросила Айра тем самым голосом, каким спрашивают «который час».

— А вот такая. О которой спрашивают три ночи, а после выводят из живых. — Тилла уселась, выпрямила спину. — Всё, девочка. Дальше нам без тебя.

Водовоз почмокал, телега тронулась. Сарн не обернулся. Тилла обернулась один раз — не на Айру, на грушу, — и больше не оборачивалась.

Айра стояла у околицы, пока телега не свернула за амбары, и прятала новую строку там же, где у неё хранилось всё несвоевременное: на дне. Вещь, о которой спрашивают три ночи. Спрашивали у той, кого потом пришлось выводить из живых. Строка была тяжёлая, чужая и никуда сегодня не вела.

Полежи там. Ты не первая и, чую, не последняя.

Обратная дорога ждала у корчмы, дымила над козлами и была, по всему судя, в отличном настроении.

— Ну что, — спросила пустота, когда они влезли, — свезли своё?

— Свезли.

— Хорошее дело — своё свозить. — Гурт тронул. Ягода взяла с места ходко, по-домашнему. — Порожняком-то я не езжу. Скучно, и Ягода осуждает.

Брод уходил назад, крыша за крышей, и где-то в нём оставался пустой дом с травами по стенам, которые везде растут, и грушей, которая отцветёт без хозяйки. Айра не оглядывалась. Она училась у лучших.

Глава 33. Спокойной ночи

За томом приехали в четверг.

Возок был с рогожей, служители — прежние: двое молодых, на которых грузят, и старший, на котором всё остальное — включая писарский прибор. Академию они застали в разгар разъезда и некоторое время стояли у ворот, пережидая, как пережидают реку: мимо шли возы, сундуки, узлы, чьи-то родители, приехавшие за своими, и сами свои, делавшие вид, что незнакомы. Год кончился. Академия распускалась на лето — шумно, вся разом, в полсотни возов.

У дверей учебной части с утра висели списки перехода — кого куда, с какими допусками, кому летняя практика, а кому доучивание, — и возле них стояла очередь плотнее, чем у доски Тевра в лучшие дни. Читали себя вслух, читали соседей, спорили о чужих допусках со знанием дела. Айра прошла мимо, не притормозив: свою судьбу она предпочитала узнавать без очереди.

У врат мерно бубнил Стихоплёт — провожал каждый воз по полустрофе, и возчики кланялись ему на выезде истово, как кланяются заставе, которая может и не пропустить. Поперёк двора трое нтаров в балахонах шли за каждым обозом до ворот торжественным строем — их никто не звал, но нтары в таких делах и не ждали, что позовут. Стояльцы ушли ещё вчера, все до единого: стоять в этой академии стало незачем.

Служители переждали возы, вошли и направились через двор — к поставцу, который Юст соорудил сам и никому не доверял. Там лежал том.

Полный устав грелся на утреннем солнце — смирный, обеими застёжками кверху.

— Имущество Совета, — объявил старший служитель, сверяясь с листом. — Том уставной, полный, один. К перевозке.

Юст стоял рядом. Руки он держал за спиной. Крепко.

— Распишитесь, что сдали в сохранности, — старший протянул ему перо.

Юст расписался. Так подписывают приговор себе: разборчиво, с достоинством.

Грузили том вдвоём, с приседанием. Возок скрипнул всеми осями сразу, рогожу увязали крест-накрест, старший сел рядом с грузом — порядок есть порядок, — и возок тронулся к воротам, набирая ход под горку.

До ворот он не доехал.

Сзади ахнули. Айра обернулась вместе со всеми — и успела увидеть, как том выходит из-под рогожи вверх, тяжело, косо, как гусь с воды, проходит над головами на высоте поднятой руки — народ пригнулся волной, кто-то лёг, — и по широкой дуге возвращается назад. На поставец он лёг с тем же звуком, с каким ложился всегда: не книга — плита.

Рогожа на возке осталась увязанной. Крест-накрест. Пустая.