— Айра, — отдала она. — Раз уж вы всё равно взяли без спросу.

— Я верну, — сказал Арден серьёзно. — Тем, что оно останется целым.

Свеча к этому времени догорела до ногтя. Кот на стуле спал сидя, как умеют только очень занятые существа. За узким окном луна ушла из рамы, и склад стоял теперь в той предутренней тьме, которая гуще любой полночной.

— Идите. — Арден кивнул на проход между штабелями. — До рассвета час, стража меняется у ворот, в вашем крыле спят крепче всего именно теперь. Дорогой не задерживайтесь. Черты я подмету к утру.

У самого выхода она обернулась:

— Последнее. Тот, со шрамом. Он знал нашу расстановку — всю, до пустой галереи. Такое не подслушивают в коридоре.

— Не подслушивают, — согласился Арден. Свеча умерла, и голос его пришёл уже из темноты, негромкий и такой же прибранный, как руки. — Бумага в этих стенах болтливее людей. Я говорил: документы здесь переписываются чаще, чем вы думаете. Ищите не того, кто слушал. Ищите того, кто читал.

Обратной дороги не было.

То есть дорога была — а черты уже нет: первую, на складской двери, он снял, видимо, раньше, чем она дошла до конца коридора. Айра шла через хозяйственный двор, через поленницы, мимо спящей кладовой с ковром, и вела её не зола — память: повороты она сосчитала ещё на пути сюда, по привычке, которой до этой ночи не знала применения. Нашлось применение.

Мороз к утру стал старше и суше. Висок ныл. Где-то над северным крылом, невидимая отсюда, спала старая голубятня, и весь двор лежал такой нетронуто-белый, будто эту ночь придумала она сама.

На дужке замка, когда она обернулась от угла, ещё серела черта.

Окно поддалось, как своим положено, — без звука. Волосок лёг на шпингалет, комната приняла её тёплым спёртым воздухом, в котором за ночь ничего не изменилось: Тай спала на сундуке в той же позе гарнизона, вросшего в крепость, и дышала глубоко, честно, по-гарнизонному.

Айра разделась в темноте, легла — и дорога, мороз и водосток догнали её все разом, стоило вытянуться.

Сон всё равно не шёл. В предутренней тишине приходило по одному всё, что она принесла с этого торга и чему теперь предстояло жить с ней в одной голове. Список в два столбца. Имя, сказанное вслух первый раз за годы. Серый человек, который переписал ей осень казённой рукой и попросил за это дожить до весны.

Она лежала и смотрела в потолок.

Меня заказали, как строчку в чужом списке. Даже убивать меня придут под чужим именем.

Ниже этой мысли, на самом дне, лежала вторая — маленькая, тёплая и совершенно неуместная, как медяк в церковной кружке: у неё по-прежнему была готовая колкость, штучная, про печати и спрос. И сказать её было по-прежнему некому.

Ничего. Долги у меня не пропадают.

За окном, над крышей северного крыла, начинало сереть — той самой золой, которой было писано всё это «завтра». Айра закрыла глаза и уснула раньше, чем начавшийся день успел записать её первой строкой.

Глава 24. Подпись моя

Проснулась Айра от того, что падала.

С собственной кровати — записанной на её собственное имя, вернее, на имя, по которому она тут числилась. Падение она остановила давним умением спящего вора: телом, не просыпаясь до конца, — а уже потом открыла глаза и провела учёт.

Учёт был короткий. Она лежала на самом краю, одной лопаткой над пропастью. Всю остальную кровать занимал Кот.

За ночь он взял себе столько, сколько считал честным. Честность у него была широкая: от подушки до изножья, серединой, с развалом, с закинутой через её подушку лапой. Он спал так, как спят существа, у которых совесть чиста от рождения и с тех пор ни разу не использовалась.

Между прочим, на этой кровати числюсь я. А ты вообще официально не существуешь.

Кот, не открывая глаз, повёл драным ухом: жалоба принята, приобщена, рассмотрение — никогда.

Свет в окне был неправильный: не утренний — дневной, зрелый, почти полуденный. Такого света она в этой комнате ни разу не видела, потому что в такое время суток приличные адептки сидят на лекциях, а неприличные тем более. Айра села рывком.

До пункта сорок третьего — вечернего, в семь — оставалось ещё полдня. Странно было другое: после такой ночи её никто не дёрнул ни разу. Ни стука, ни вызова, ни дежурного с вопросами. Тишина. Улица такую тишину ей уже показывала: она не значит, что про тебя забыли, — она значит, что облава вышла и пока не дошла. А уж от человека, который вслух считал её оставшиеся дни, такая тишина была похуже любого стука.

На сундуке у двери сидела Тай и ела лепёшку. Вторая, ещё тёплая, лежала рядом на чистой тряпице — так кладут не еду, а довод.

— О. Живая. — Тай сказала это с удовольствием человека, который поставил на «живую» и выиграл. — Я подходила проверять, дышишь ли. Дышала. Я решила: раз дышит — пусть спит, будить не буду, а если кто спросит — скажу, что ты учишь устав. Лёжа. С закрытыми глазами. Это никем не запрещено, я думала об этом всю ночь.

— Кто-нибудь спрашивал?

— Верен заходил. Утром. — Тай отломила от лепёшки. — Стоял в дверях, смотрел, как ты спишь, и у него было такое лицо... Знаешь, будто он потерял каталог. Целый. Со всеми ящиками. Я спросила, что передать. Он сказал: «Ничего. Уже ничего». И пошёл. Печально так пошёл, углом вперёд.

Вот это было плохо. Что именно плохо, Айра ещё не знала, но у плохого всегда одна походка — углом вперёд.

Она стала одеваться и, застёгивая крючки, додумала начатое ночью. Список в два столбца стоял перед глазами, как приколоченный, и с ним надо было жить дальше. Одного человека она из своих подозрений вычеркнула ещё во сне, задним числом: Кессельроде. Единственный в этих стенах, у кого имелся к ней счёт — размашистый, старого образца. За всю зиму они, к слову, не пересеклись ни разу — ни словом, ни взглядом: на приёме он посмотрел сквозь неё, как смотрят в чисто вымытое окно, и занялся кем-то поинтереснее. Не потому, что простил, — Кессельроде и прощение жили в разных концах города. Но сводить счёт он стал бы прилюдно, при заведомых свидетелях, чтобы все видели, чья взяла. А её вписали в столбец. Тихо, писарской рукой, между другими строками. Это была не месть. Это было делопроизводство.

За окном, внизу, двор жил разъездом: часть гостей отбывала — возки, полозья, пар от лошадей, носильщики с чужими сундуками. Очередь из возков стояла от крыльца до самой арки и не двигалась.

Не двигалась она потому, что у арки работал Стихоплёт. Каменный страж провожал отъезжающих, как встречал: по чину, четырьмя строками на каждого, и без строк не выпускал никого. До окна долетало — торжественно и гулко:

— Отбыть спешишь ты с честного порога —

да ляжет пухом снежная дорога.

Да не коснётся полоза тревога.

И прочее, и прочее — до самого итога!

Возок трогался, подъезжал следующий. Гости в очереди мёрзли и слушали. Уехать из этих ворот без стихов не удавалось ещё никому: некоторые, говорят, пробовали — и возвращались, потому что ворота без последней строки считали проводы недействительными.

— Красиво живём, — оценила Тай с набитым ртом. — Я бы послушала все. Я даже думала пойти записаться в очередь без возка. Просто за стихами.

Айра взяла вторую лепёшку — довод был неопровержимый — и съела её у окна, глядя, как академия по кусочку выпроваживает свой бал.

К лекарской она пошла после полудня, длинным переходом, где по ногам ходил сквозняк — единственный здешний житель, которого никогда не приходилось ждать.

Дальше порога её не пустили. Лекарь возник в дверях весь и заполнил собой проём с основательностью человека, которому доводилось держать и не такие двери.

— Покой, — объявил он с порога. — Все ходят. Все любят. А покоя не принёс ни один.

Из-за его плеча, из глубины палаты, тянуло спиртом и сушёным сбором — и доносился голос Серака: тихий, медленный, но безошибочно спорящий. Слов было не разобрать, интонацию — вполне: интонация перечисляла возражения по пунктам.