— Скоро поймёте, — сказал он. — Это тоже не сегодня. Сегодня вам хватит того, что имя знаю я — и что его спрашивали в городе не мои. Понимаете, что это значит? Ищут не адептку Сол. Ищут вас. Обеими вашими жизнями сразу.

— Значит, торопятся.

Он взглянул на неё почти с одобрением.

— Торопятся. Ловчих по городу пустили дешёвых — это слышно по работе: о вас говорили в голос через забор, а хорошую охоту не слышит никто. Дёшево ищут те, у кого горит срок. У них горит. А когда у таких горит, они работают грязно. Грязно — это по-нашему с вами плохо: грязная работа задевает всех, кто рядом.

Рядом у неё была Тай на сундуке. Серак с дырой в голове. Верен со своими списками, Юст со своим знаменем. Пава с половником. Она не стала спрашивать, знает ли он их по именам. Судя по всему, этот человек знал по именам даже здешних мышей.

— И последнее из бесплатного, — сказал он. — Этой зимой, когда вас вызвали сюда бумагой. Писарская рука, всё честь по чести. Вы никогда не спрашивали себя, откуда в том вызове взялся адрес? «У котлов», трактир «Здесь умерло двенадцать человек». Адрес, которого не знала ни одна канцелярия на свете, потому что вы там не значились, — Пава не записывает своих в книги, за то её и любят.

Айра стояла очень тихо.

Она спрашивала. Ещё как спрашивала — тогда, у Павы, между делом, и убрала вопрос на полку несходящегося, потому что жить было некогда. Письмо нашло её там, где найти было нельзя. Его принёс почтарь, который сам не знал дороги. Оно легло на стойку так, словно кто-то...

— Кто, по-вашему, вписал котлы в казённую бумагу? — спросил он. И не стал ждать ответа, потому что ответ уже стоял между ними, освещённый одной свечой. — Ловчие тогда уже вышли на след трактира. У вас оставалась неделя, может, меньше. За стенами академии вас можно было взять голыми руками. За этими — нельзя.

— И вы переписали мне судьбу через канцелярию. Не спросив.

— Вписал строку в готовую бумагу. Бумага и так шла к вам — я поправил ей дорогу. — Он коротко повёл ладонью, как разглаживают лист. — Документы в этих стенах переписываются чаще, чем вы думаете, и не только мной. Спросить мне было негде: вы тогда ещё не умели меня видеть.

Зима пересобиралась у неё в голове на ходу, с грохотом, которого никто, кроме неё, не слышал. Стук в стойку, сургуч, «предписано явиться» — она думала, за ней пришло ведомство. А это серый человек подделал ей спасение. Повестка, которой она, дура, обрадовалась. Ворота, в которые она входила, как к своим. Стены оказались единственным местом, где её не взяли.

Сказать «спасибо» она не смогла. Не потому, что жалко, — потому что слово было не из этой сцены. Она сказала другое:

— Могли бы просто постучать. В стойку. Как люди.

— Вы бы сбежали в ту же ночь.

Он был, разумеется, прав, и даже спорить с этим было лень.

Дверь склада тихо стукнула.

Айра развернулась на звук раньше, чем он кончился, — и увидела, как из темноты между столами, из своего собственного прохода, которого час назад там не было, выходит Кот.

Чёрный, огромный, по-ночному бесшумный, он прошёл между ними, не удостоив взглядом ни её, ни хозяина, — примерился и одним слитным движением занял стул.

Целиком. Сел, обернул лапы хвостом, посмотрел сквозь обоих — и принялся мыться, размеренно и обстоятельно, с видом существа, которое привело сюда обе стороны, проследило за ходом переговоров и теперь совмещает надзор с умыванием.

Стул был один, и вопрос, кому он достанется, решился окончательно.

— А. Вот и привратник.

— Он самый. — Тепло в этих словах прозвучало впервые за ночь — не улыбка, но тень её. — Убыток. Мы делим этот склад третий год: он считает, что склад его и я его. Я не спорю — у него лапа тяжёлая.

— Убыток?

— Имя. — Он сказал это со всей серьёзностью человека, который имя подбирал долго. — Ест мой хлеб, спит на моём стуле, в мои дела встревает. По делам и назвал. А как его ещё звать? Кот, что ли?

Кот, не прерывая умывания, повернул ухо — коротко, по-хозяйски, как отзываются на имя, которое считают заслуженным.

Айра смотрела на это ухо с чувством глубокой личной несправедливости. На той неделе она сама примеряла зверю это имя — слово в слово — и не решилась: взгляд ей выставили тяжелее пуда, и торг закончился на «Коте». Всухую.

Ах ты двуличный мешок шерсти.

Ему, значит, можно.

А последняя из осенних полок уже вставала на место сама.

Серые волоски на камне схрона — в первый же вечер. Зверь чернее собственной тени — и седина, взявшаяся ниоткуда. «Кого ты водишь к моему окну?» — спросила она тогда и осталась без ответа. Коты не отвечают на допросах. Коты дожидаются очной ставки.

— Это он вас водил. К моему окну. Всю осень. Вы не находили дорогу — вас вели.

— Первый раз — да. — Он не стал отпираться и тут. — Я искал, где вы живёте, три ночи. Он посмотрел на это, зевнул и пошёл вперёд. С тех пор я хожу сам, но он провожает. Проверяет, надо думать, не разучился ли я. Кажется, он не то чтобы очень высокого мнения о моих способностях.

Кот. Мой Кот. Ходит в пепельной пыли, водит по ночам серых людей, знает все дороги в обход всей стражи. Сдай мне тебя кто-нибудь осенью — в жизни бы не поверила. Впрочем, нет. Поверила бы сразу. Предатель!

Кот домылся до уха, посмотрел на Айру в упор — первый раз за ночь — и медленно, с расстановкой, моргнул. На языке, который не меняется ни в городе, ни в стенах, это означало: все свои, работаем дальше.

— Ладно. — Разговор сам, без объявления, перекатился в ту часть, ради которой затеваются все ночные встречи на свете. — Вы позвали, я пришла. Слушала. Теперь торг. Что вы хотите с этого иметь — и что я?

— Я хочу, чтобы вы дожили до весны, — сказал он просто. — Это не любезность. Причины у меня свои, и вы их узнаете — не сегодня. Что я даю: глаза. Я вижу этот муравейник ночью, изнутри, весь. Я не вижу одного человека — того, кто ставил вам силок: он прячется от таких, как я, лучше, чем от стражи. Но я вижу всё вокруг него: кто куда ходит, кто с кем говорит, какие двери открываются не в свой час. Когда рядом с вами станет тесно — вы узнаете первой.

— А с меня?

— Молчание. Меня нет — для всех, включая ваших. Я знаю про ваш уговор: своим не врать. — Он наклонил голову. — Не врите. Молчите. Это разное, вы сами так живёте.

Про уговор не знал никто чужой. Айра отложила и это — полка несходящегося у неё сегодня трещала, но держала.

— Условия связи мои. Ваши мне не подходят: к моему окну больше не ходить. Не потому, что страшно, — потому что за окном теперь смотрят не только ваши глаза. — Она стала загибать пальцы, по-рыночному: — Срочное: окно лекарской, пустая чашка на подоконнике. В лекарскую ходят все, туда всякому можно, и никто не спросит зачем. Увидели чашку — вы нужны мне. Увидела я — я вам. Обычное: окно левой кухни, третий ярус общежития, после полуночи, тем же порядком. Кухню вы знаете, вас там даже огонёк привечает. Остальное, что терпит: в учебной кабинке Тени у моего ящика двойное дно. Про него не знает даже... — она запнулась на полслова и закрыла честно: — никто. Теперь будете знать вы. Читать, класть, забирать — и чтоб ни золы, ни сдвига, проверять буду.

Он выслушал весь этот ценник не перебивая, и под конец в его глазах появилось выражение, которое она не сразу опознала, потому что видела его редко и всегда на чужих лицах: уважение мастера к чужой чистой работе.

— Торгуетесь, как в сети учат. Три канала, все на виду, все невинные, все проверяемые. Точно не учились?

Что за сеть и кого ею ловят, Айра уточнять не стала. Чужих тайн на эту ночь ей и так досталось с горкой.

— Улица дешевле берёт за науку. Только вперёд.

— Принято. Всё, как назвали. — Он помолчал. — Моё имя — Арден. Оно не такая тайна, как ваше, но и его прошу не тратить: здесь меня не зовут никак, и это лучшее из имён.

Арден. Она примерила: имя как имя, короткое, стёртое, удобное — как ключ, который носили долго. Роду оно не выдавало, земли не называло. Имя человека, который подмёл за собой даже это.