А угол Сивого был никакой. Ни узора, ни шва, ни обрывка. Человек прожил здесь зиму — и не оставил на изнанке ничего, будто вместо него тут стояла скамья. Пусто было даже над изголовьем, где у последнего бедняка теплится хоть что-то.

Айра вернулась в мир — со звоном в ушах и железом во рту — и занялась тем, ради чего пришла: искать то, что не нашли аккуратные.

Аккуратные ищут там, где прячут: полка, топчан, изголовье, щели в лавке. Всё это они прочли до неё. А кто живёт с готовностью уйти в любую ночь, кладёт своё туда, куда брезгуют лезть: грязно, глупо, на самом виду.

За печным подтопком была щель — та, куда веником сгоняют золу и мышиный сор и куда потом не заглядывают до большой уборки. Айра закатала рукав и полезла. Пальцы ушли в тёплую золу по запястье, переворошили сор, крошку, старую щепу — и у самой стенки нашли свёрточек. Тряпица, перевязанная травяным жгутом.

Досюда аккуратные не дочитали.

За стеной, далеко, снова прошёл перезвон — не в лад, вторым кругом. Айра переждала его на корточках, не дыша, с рукой по запястье в золе. Обход ушёл к галереям.

Внутри лежал пучок сушёной травы. Трава как трава: сероватые стебли, ломкий лист, горький чистый запах, от которого холодеет в носу. Необычной была вязка. Стебли подобраны по росту, перехвачены крест-накрест, с петелькой — чтобы висела на гвозде и бралась по стеблю. Так вяжут не для красоты. Так вяжут, чтобы видеть, сколько взято.

У Марги травы висят пучками-вениками. В лекарской лежат в мешочках, при ярлыках. Эта вязка была третья, нездешняя: так вяжут там, где траву отпускают, как деньги, — по счёту и с записью.

Айра завязала тряпицу, как было, сунула за пазуху, обтёрла руки о бельевой узел — за тем он и был нужен — и вышла в ночь.

У поленницы от темноты отделился Арден.

Не подошёл — оказался: только что был частью двора, а стал человеком.

— Даже ты на меня смотришь, — поздоровалась Айра. — Совсем я громкая стала.

— Тихая. — Он подумал и уточнил: — Просто я тут живу.

Она достала тряпицу и развернула на ладони. Пучок лёг между ними — серый, тугой, крест-накрест.

Арден взял его двумя пальцами, за жгут. Повернул к снежному свету — и держал так, будто заранее знал, где у этой вязки петелька.

— Его прятали, — сказал он и отдал пучок. — Как меня.

— Ты его знал?

— Нет. Нас прячут порознь. Я не знаю никого. Меня не знает никто. Возьмут одного — выдавать нечего.

— Кто прячет?

— Мне не сказали. Нарочно.

Зазора у него для неё не бывало никогда — и потому было слышно, где его знание кончается. Кончалось оно близко, как двор за забором.

— Погоди. — Айра свернула тряпицу не глядя: смотрела она на него. — Вас прячут. А ты в столице сам вышел на середину зала и попросил себя записать. Перед всем Советом, в полный голос. Если вас прячут — ты зачем в бумаги полез?

— Я больше не прячусь. Вышел.

— Почему?

— Долгая история. Не сейчас.

Он не отвёл глаз — а смотреть человеку в лицо ему было труднее всего на свете, и он смотрел, платя за отказ этим взглядом. Айра кивнула: не замок — засов, изнутри. Такие она не ломала.

— Тогда — про него. Он не как ты. От тебя тепло, как от всякого живого. А от него не шло ничего — я вплотную стояла. И Марга его помнит покойником. Помер — давно.

Арден молчал долго. Дважды начинал — и оба раза закрывал рот раньше, чем выходило слово.

— Этого я не знаю, — выговорил он наконец. И повторил, отделяя слово от слова: — Прятали его — как меня. А что спрятали — не знаю.

— Зато я знаю, откуда начать. — Она подняла тряпицу на ладони. — Вязка нездешняя. Там, где так вяжут, траву считают и записывают. Найду, где так вяжут, — найду, откуда он пришёл. А там и…

— Не найдёшь. — Арден уронил это без нажима, как говорят про дождь к вечеру. — А если найдёшь — покажешь дорогу.

— Кому?

— За тобой смотрят. Люди в тёмно-зелёном — со двора, с галерей. Ты приведёшь их к нему. А через него — ко всем, кого так спрятали.

— Тебя же записали — и живёшь.

— Меня не записали. С меня взяли расписку. Взяли, потому что я сам пришёл. — Он помолчал. — Он — сам ушёл.

У Айры мёрзли пальцы — по-живому, до костяшек. Пучок в тряпице был тёплым от её же рук.

— И допустим, нашла. — Арден смотрел в снег. — Кому ты его отдашь?

Она набрала воздуху — и выдохнула молча.

Ну давай. Посчитаем, кому.

Деканат считал теперь для дома Кер. Совет она видела вблизи: туда сдают — оттуда не выдают. У стражи с недавних пор те же хозяева, что и у всего остального.

— Молчишь, — сказал Арден. — Его ищут только те, от кого он ушёл.

Глава 10. Провал

Утром Айра развернула тряпицу — в четвёртый раз за неделю.

Пучок лежал как лежал: серый, тугой, перевязанный крест-накрест чужой аккуратной рукой. Такой вязкой траву отпускают — по счёту, под запись. Неделю назад она собиралась идти по этой вязке, как по верёвке, до самого конца — до прилавка, где записали и этот пучок. Потом Арден сказал «покажешь дорогу», и верёвка кончилась, не начавшись.

Сидим тихо. Решено же. Проголосовано.

Она завернула тряпицу, сунула под доску у изголовья — на палец глубже, чем прятала вчера, — и с досадой отметила, что прятать глубже уже некуда. Дальше начинался пол.

Перо она взяла с собой. Не на удачу — в приметы Айра не верила, приметы — это для тех, кто не умеет считать. Просто взяла. Тёплое с утра, как всегда, ни больше ни меньше: жив и помнит. Для человека, у которого сегодня экзамен, сосед по карману мог быть и похуже.

Двор она услышала раньше, чем увидела.

Обычно утренний двор гудел одним тоном, как улей при деле: кто на завтрак, кто с завтрака, кто стоит у доски и читает вслух чужие ставки. Сегодня гул шёл рваный, со всполохами — будто улей уронили.

А потом её поймали за рукав.

— …простите, — выдохнул кто-то на уровне её плеча. — Вы же Тень? Вы ведёте нить в замок сверху или снизу?

Айра посмотрела на руку у себя на рукаве. Потом на её обладателя.

Он был серый — мантия Архива, — щуплый и такой перепуганный, что веснушки на нём казались темнее лица. Она его знала. То есть не знала, конечно, но помнила: осень, зал с чашей, парнишка, над которым чаша думала три секунды — три очень длинных секунды, — и весь зал затих, как над канатоходцем. Он тогда отрепетировал за неё самое страшное. Она ему даже спасибо сказала. Мысленно.

— Снизу.

— Снизу, — повторил он с отчаянием человека, которому уже отвечали «сверху», «сбоку» и «смотря какой замок». — А почему?

— Потому что сверху её видно.

Он моргнул, открыл рот, закрыл — и убежал, прижимая к груди пачку листков. Листки торчали во все стороны, как перья из плохо ощипанной курицы.

Так. Либо она чего-то не знала, либо Архив наконец кого-то ограбили.

Всего она, как выяснилось, не знала.

Двор был полон серых. Не то чтобы их стало больше — весь их курс осенью уместился в полтора столбца на доске, — просто сегодня серые были везде и все двигались. Серые бегали от группы к группе, серые размахивали листками, серые ловили за рукава Клинок, Тень и друг друга. Один стоял у стены и просто беззвучно шевелил губами, глядя в конспект, — этому уже никто не мог помочь.

У колодца рослый третьекурсник Клинка, зажатый двумя серыми сразу, держал руки над головой, как сдающийся.

— Да покажу я, покажу. — Он покосился на ближнего. — Только у нас плетение боевое. Показываю на тебе — неделю лежишь. Устраивает?

Серые переглянулись, и, судя по лицам, неделя лёжа их не пугала: полежать можно и с тетрадью.

История сложилась по кускам, из чужих реплик, сама — Айре осталось только не мешать. Вчера первый курс Архива сдавал зачарование. Весь. И весь — до последнего человека — экзамен завалил.

— Все? — переспрашивали в десятый раз у доски.

— Все.

— И зубрилы?

— Зубрилы первыми.

Дальше называли причину, и причина Айре нравилась. Зачарование у первого курса весь год читал лектор Эйн — по совместительству их декан, а по призванию рассказчик. Плетению он, судя по всему, собирался научить как-нибудь между делом, — а пока рассказывал. Про великие артефакты. Про печати древних мастеров, каждая из которых стоила города. Про книги, в которых всё это описано, и про людей, которые те книги писали. Год у него вышел захватывающий. Первый курс Архива знал про зачарование всё — кроме того, как оно делается.