— Мне не нужно ловить, адептка. Мне нужно найти.

И пошёл дальше, к дверям, и Юст у дверей тоже посторонился.

Знак под рубашкой остыл.

Не уколом, как бывало, и не разом — медленно, до дна, как остывает ключ, который носили у тела, а потом положили на камень. Она не тронула его. Тронуть значило показать, что есть что трогать.

Спрашивать он не спрашивал — этого за ним не водилось. Это было сказано ей, одной: вежливо, один раз, на ходу. И спорить было не с чем — ловить он её не собирался. Ловят того, кого хотят взять. Её он брать не хотел. Ей полагалось бы обрадоваться.

Найти. Не меня — то, что за мной. Ищи, любезный. Я тебе целый курс подвину, только ищи подольше.

Очередь на переходе сомкнулась за ним и загудела, и Торп за спинами принялся объяснять кому-то, что «найти» и «поймать» — одно и то же, только «найти» говорят в столице. Слушали его хорошо.

Она постояла у доски ещё — с ключами в руке, всё с тем же лицом. Столбец висел: длинный, свежий, переписанный ночью чужой рукой в том самом месте, где она хотела. Получилось. Дней, когда Архе стоит у машины и слушает одних старших, стало больше: окна в них пока не было, но было уже где рубить. Всё вышло так, как она задумала у створки, и от этого должно было стать легче.

Стало тише.

Не за нами, — сказала она Знаку. — Слышал? Он не за нами.

Знак не поверил. Она, по правде, тоже.

Глава 22. По рукам

Свечной ящик к вечеру делался тяжелее, и свечи были тут ни при чём: к вечеру в нём набиралось чужих просьб — кому свечу, кому две, кому заодно и поговорить. Лампы Корпуса обходились без неё. Они вообще обходились без всех. Зато всё остальное, что горело в академии, горело её руками: фонари у ворот, сторожки, жилые окна, кухня. Кухня в особенности. Свечи у Марги расходовались, как хлеб, и примерно на те же нужды.

К кухонной приступке она вышла, когда двор уже синел, а над ступеньками ещё держался свет из двери — жёлтый, хлебный, с таким запахом, что хотелось сесть и никуда больше не идти. На приступке сидели двое.

Тай чистила орехи. Она брала их, как другие берут крепости: без спешки, с расчётом. Каждая скорлупа у неё сдавалась отдельно — нож в щель, поворот, хруст, ядро в кружку, скорлупу в подол. Рядом сидел Арден и держал мешок. Просто держал — раскрытым, на коленях, чтобы Тай было откуда брать. И, похоже, считал это хорошим местом: мешок ничего не спрашивал, и мешка тоже никто не спрашивал.

Айра поставила ящик на сухой край приступки. Тай проследила, куда именно, и промолчала, что в её исполнении было похвалой.

— Орехи, — объяснила она, не дожидаясь вопроса. — На зиму. Зима будет, я узнавала.

— У кого?

— У орехов. Они уже твёрдые. Мягкие к зиме не годятся.

Крыть было нечем. Айра села ступенькой ниже, спиной к тёплому камню, и некоторое время просто сидела: хруст, поворот, ядро. Зиму Тай встречала как старого врага — сытой и заранее. Орехи в этом деле были не лакомство, а запас, вроде стрел. Из двери тянуло хлебом и сдобой. От этого запаха половина двора к вечеру оказывалась тут, у приступки, — по делам, которых утром ещё не существовало. Марга никого не гнала. Марга кормила всех, кто не числился, — а кто числился, те и сами находили, где поесть.

— Арден.

Он поднял голову — не сразу, а когда дотянул мешок до следующей горсти. Торопиться он не умел и, кажется, давно с этим смирился.

— В день старших, — Айра глядела на орехи, а не на него, — когда их всех разом погонят в зал. Ходи этими коридорами: Архив, переход к нему, двор у двери за Архивом. Лестница за ней — пока пускают. И никого не избегай.

— Похожу.

Вот и весь разговор. Зачем — он не спросил. Когда — тоже. Спросить ему, может быть, и пришло в голову, но пришло и тихо вышло, как выходило у Ардена почти всё. Осталось «похожу» — негромкая готовность человека, которому предложили постоять там, где его и так никто не замечает.

— Лестница — это хорошо, — прибавил он немного погодя, когда Айра уже решила, что разговор кончился. — На лестницах на меня реже всего смотрят. Там все глядят под ноги.

Тай дочистила орех, и нож у неё замер.

— А мне куда ходить?

— Тебе скажу потом.

— У тебя «потом» длинное, — заметила Тай. — Я твоё «потом» знаю. В нём люди зимовали.

— Сегодня скажу. В мастерской.

— Ладно, — согласилась Тай и снова взялась за нож. — Но я спросила первая. Запомни.

— Запомнила.

Про остальное Тай не спросила: своё она знала, чужого не трогала — так у них было заведено.

Арден между двумя горстями сказал Тай — не Айре, Тай. Между делом, будто напомнил, где лежит забытая вещь:

— Ты тогда проверяла. У Верена, за столом. К окну отворачивалась и до трёх считала.

— Я?

— Ты. Говорила: наука.

Тай опустила нож.

— Надо же. — Она поглядела на Ардена — как глядят на того, кто хранит твои вещи лучше тебя: и рада, и совестно, что не сама. — И что, работало?

— Три раза.

— Надо же, — повторила Тай с удовольствием. — Спасибо, что помнишь.

И вернулась к ореху. Нож в щель, поворот, хруст. А через минуту, дочистив его и не найдя, куда деть удивление, она спросила — не у кого-то, а у двора вообще:

— Это кто мне сейчас про окно сказал?

— Ты сама, — ответила Айра.

Арден кивнул: сама так сама. Мешок он держал по-прежнему.

Он помнит про неё всё. Она про него — только миску. Обмен честный, если не спрашивать, кто кого в нём обсчитал.

Айра встала, сняла с крюка у двери кухонный фонарь, вынула огарок. Тот сгорел до самого донца: у Марги не пропадало ничего. Поставила новую свечу и повесила фонарь на место.

— Орехов возьми, — велела Тай ей в спину.

— Тай, я...

— Возьми, сказала.

Айра взяла. Спорить с Тай о еде было делом безнадёжным и, главное, невыгодным. От еды Айра не отказывалась — это у неё было устроено давно и без её участия. Один орех она съела тут же, не отходя: горьковатый, молодой, с плёнкой, которую приличные люди снимают, а она не стала. Остальные ушли в карман, ящик — под локоть.

— Скорлупу не сорить! — велела из глубины кухни Марга, не показываясь: своих она чуяла и через стену.

— Никто не сорит, — отозвалась Тай и смахнула скорлупу с подола на ступеньку.

К столовой она пошла переходом. Лампы Корпуса к этому часу, как положено, линяли по очереди — а на середине перехода положенное кончилось. Лампа над её головой мигнула, осела до синего — и из неё, как из рукава, выскользнул огонёк: тёплый, жёлтый, с небольшое яблоко. Повисел, примерился — и поплыл вдоль стены прочь от своего места, лёгкий и довольный, как человек, которого отпустили с работы пораньше.

Айра остановилась.

Огоньков она знала много — ближе, чем хотела бы. В прошлом году, на крыше, на ночной слежке, они облепили её целым выводком, штук семь, гроздьями по вороту, и с конька она сошла, сияя, как ярмарочный лоток. Сторож, посланный проверить, не горит ли труба, увидел её и стал молиться. Про них, кстати, говорили — вольные, из одичавших: бродячий свет, которому нужен свой человек, бездомный и ничей, как бывают ничьими собаки. Вот, значит, чьи: не бездомные — лампы. Свет, который к ночи, когда никто не смотрит, выбирается из своей жести и идёт подыскивать себе человека. А лампы после него линяют не хуже, чем при ректоре. Один из того выводка так и не отвык её провожать — самозваный, когда ему вздумается. Теперь она хотя бы знала, откуда он сбежал.

Поздравляю, Айра. У тебя светильники прогуливают. Каждый вечер. Всем коридором.

Огонёк, почуяв, что на него смотрят, подплыл и пристроился у неё над плечом — светить. Светил он, надо признать, отменно: лучше любой свечи из её ящика и без огарка. Она попробовала его прогнать. Он потускнел, обиделся и пошёл следом, шагах в трёх, — не в лампу же ему возвращаться.

Столб у столовой никуда с приезда не делся, и доска на нём за осень разрослась в три ряда листов. Но Тевр нынче был к ней спиной: сидел на корточках у расстеленной под столбом рогожи и делил.