— Триста лет помнить буду, — пообещал призрак уже из камня.

Виерна прошла через двор к столбу с новым расписанием, прямая, застёгнутая на все пуговицы, и на ворота не взглянула. Она смотрела не на ворота, а на окна, из которых на них смотрели, и повесила лист.

— Занятия по расписанию, — сообщила она окнам. — Ворота в расписании не значатся.

— А если он и на занятия не пустит? — спросили из воздуха. Тонкий голос, вопрос по делу. Ула.

— Занятия внутри, адептка. — Виерна не обернулась. — Он не пускает наружу. Я тоже.

Из воздуха подумали и пошли внутрь, снег заскрипел к Корпусу. Наружу всё равно не пускали.

Окна пустели медленно. Первым ушёл Клинок: у Клинка был Брек.

А потом от Корпуса пришёл Отт. Со списком под локтем и с листом в руке, отдельным, свежим, и лист на морозе не гнулся, как жестяной. Он прошёл мимо Айры, мимо Тай, мимо каменной спины, не поднимая глаз, подошёл к створке и повесил лист на гвоздь, который там торчал. Отступил на шаг и прочёл, будто видел впервые.

— Хода нет.

Два слова, те же, что осенью висели над ямой, откуда вышли каменные. Тогда ямы во дворе быть не должно было, значит, её не было. Теперь ворота были закрыты, значит, хода не было.

— Проём занят, — прибавил Отт своему списку. И записал: занято.

Вежливые у саней прочли. Сквозь прутья, оба, шевеля губами, и у первого лицо стало другим, спокойным. Лист они знали. Лист был из их мира.

Камня испугались, бумажке поверили. Ну да. По бумажке и приехали.

— Хода нет, — прочёл вслух первый.

— Так и доложите, — сказал Отт.

— Смотрительница, — напомнила Айра через прутья. — Адептка Сол сегодня не выходит.

— Мы прочли, — ответил первый. Шапку он больше не снимал.

— Доложим. — Первый взялся за вожжи. — Слово будет за Советом.

— За лошадь спасибо, — прибавил второй, уже с саней, глядя на Тай.

— Не мне говорите, — отозвалась Тай. — Ей.

Сани развернулись на чёрном камне, полозья взвизгнули, и лошадь пошла в туман сама, не дожидаясь вожжей. Стойки в тумане не отозвались ничем. Двое уехали так же вежливо, как приехали.

— За словом, — повторила Айра.

— За словом. — Ивар оказался рядом. Она не слышала, как он подошёл, а раньше слышала всегда. — Двое вежливых — это когда просят. Слово Совета — это когда просить перестают.

— И сколько у нас?

— Совет думает долго. — Он поглядел на дорогу. — А вот решает быстро. Осенью я сказал вам: у нас есть зима. Я ошибся. У нас неделя. Может быть, две.

Он сказал это без нажима, и она взяла эти слова и положила их туда, где у неё лежало всё, что предстояло: в зиму, которая оказалась короче, чем он ей обещал. Двое уехали. Слово приедет. Не сегодня.

Тай подняла узелок со снега. Он так и лежал у черты, с разошедшимся швом, и хлеб из него глядел наружу. Тай завязала шов по-своему, мешочным узлом, и понесла узелок к Корпусу. Не отдала.

— Разберёшь, — велела она через плечо. — Ты никуда не едешь. Он тебя не выпустил, а Сам за тобой не пошёл. Всё сошлось.

— Он бы пошёл.

— А то. — Тай остановилась и обернулась. Лицо у неё было довольное, круглое, как после пирога. — Он на ворота смотрел, а не на тебя. Я на плацу насмотрелась, кто куда смотрит. Кто врёт, тот в лицо. А он на дорогу. Он уже шёл, просто ногами ещё стоял.

— И что?

— И то. Значит, точно пошёл бы.

Глава 12. Ворота

Считать начали наутро, снизу, с кладовых.

Скарб шёл отпирать, Айра шла следом: свечи, дрова и всё, что горит, были в её ведении. Слова Совета ждали через неделю, может быть, через две, так посчитал Ивар, и к этому слову неплохо бы знать, сколько у нас супа.

Тай догнала их на лестнице, с половником на поясе, волоча за руку Ним.

— Считать? — спросила она с надеждой. — Я тоже умею. Я вчера лошадь считала: одна.

И на ходу, тем же голосом:

— Узелок твой я разобрала. Хлеб съела, он всё равно вчерашний. А кого дороже, ты мне у ворот так и не сказала.

— Не сказала.

— Ладно. Я жду. Мне нравится.

Внизу холод был подземный: без ветра, без снега, плотный и тяжёлый, и никуда он не торопился. Пахло сыростью и крупой. Коридор кладовых шёл до поворота, дверь за дверью. У каждой двери Скарб останавливался и снимал с пояса ключ, и ключ входил в замок без звука. За полтора года Айра так и не поняла, как он это делает. У неё ключи звенели всегда, даже чужие. Особенно чужие.

— Эту при позапрошлом ректоре запирал, — доложил Скарб первой двери. — При прошлом не открывал. При этом тоже.

— А этого больше нет, — обрадовалась Тай. — Должность увезли, Сам остался. Значит, можно.

— Вот и открою.

Дверь пошла внутрь. Из темноты дохнуло пылью и мышами, старыми: запах остался, а самих давно не было. Мешки стояли в два ряда. Айра прошла вдоль них, кладя ладонь на каждый, как кладут на бок лошади, которую собираются купить. Полный, полный, полный до половины. Горох. Один горох, весь в мешках, и на ощупь не горох, а дробь. Мыши отсюда съехали не от голода: такой горох им был не по зубам, а у Марги кормили.

Считать она умела быстро, это у неё, как-никак, было своё, не купленное. К третьему ряду она знала, сколько тут мешков, сколько в них дней и сколько ртов на каждый день. Цифра ей понравилась. Цифрам она не верила из принципа.

Тай считала иначе. Она развязала мешок, сунула туда руку по локоть, вынула горсть гороха и попробовала на зуб. Зуб проиграл.

— Сухой, — доложила она с уважением. — Как камень. Ставить варить сегодня, к весне сварится. Из этого суп на всю зиму. Это если Марга даст. Марга гороховый не любит, говорит, от него ученики в неистовство впадают. Ну, точнее, говорит она иначе, это я приличным языком перевела.

Ним стояла в дверях с пустой корзиной, на всякий случай, и ничего не считала. Она смотрела на мешки, как на чужие деньги: без зависти, с уважением.

— Перед сверкой раздают, — напомнила Ним, скорее себе. — Когда Совет приходит считать, всё по людям раздают: спрятанное найдут, а розданное лежит у людей и не считается. Я осенью так и делала.

— Это не сверка, — заметила Айра. — Своё добро считаем, для себя.

— Тогда не считать надо, а прятать.

— У меня не прячут, — отрезал Скарб. — У меня лежит.

И Ним замолчала. С тем, у кого лежит, не спорят.

Вторая кладовая была свечная, и вот тут Айра посчитала уже по-своему, как считала всё, что было её. Свечи лежали десятками, перевязанные, жёлтые и белые, и белых, к слову, было мало. Белые шли в фонарь у ворот, каждый вечер по одной, с лета. Она прикинула, сколько вечеров впереди, и вышло, что свечей хватит, если ставить, как ставила, по одной за вечер.

Он теперь в проёме. Куда я ему свечу поставлю, на голову? Ладно. Придумаю. Вечер сегодня, между прочим, тоже будет.

Верен спустился, когда они открывали третью. Он нёс лист. Карандаш торчал за ухом: туда он его вставлял только в самых серьёзных случаях, потому что не доверял карманам. Очки он снял на лестнице, протёр и надел раньше, чем его успели о чём-то спросить.

— Опись, — объявил он. — Раз считаем, надо записать. Что не записано, у меня не считается.

— Руками, Верен, — попросила Айра. — Запишешь, и они прочтут. Прочтут и посчитают заодно с нами. Бумагу они читают. Руки не прочтёшь.

Он это знал. Все знали: вежливые вчера прочли лист «Хода нет» сквозь прутья и успокоились, а камень с мечом им был не начальство: стоит и стоит, а доложить о нём нечего. Бумага была из их мира. Верен подумал, вынул карандаш из-за уха, посмотрел на него и вставил обратно.

— Тогда я запомню. У меня надёжнее.

И, глядя не на неё, а на мешки:

— Вас вчера чуть не увезли, адептка Сол. Я был в каталогах. Из окна каталогов видно ворота. Я видел и не вышел. Заношу.

— Куда?

— Сюда. — Он постучал себя по лбу, коротко, как ставят печать. — В следующий раз я буду у ворот.

Айра хотела сказать ему, что в следующий раз у ворот будет Стихоплёт, и Верену там делать нечего, и вообще никому там делать нечего, кроме камня и, может быть, Тай. Не сказала. За три года улицы за ней ходили, только чтобы поймать, а чтобы стоять рядом, ни разу. Верен собрался стоять рядом с листом и карандашом. Ну, легче ей от этого не стало, стало теплее.