Вежливые отпустили её. Оба, разом, так отпускают вещь, о которой сказали, что она не продаётся.

— Довольно, — велел Стихоплёт.

Одно слово, без рифмы. Голос был тот же, каким он третий век читал приветствия, жёрнов по зерну, только зерна в нём больше не было, один жёрнов.

Замерли все. Вежливые с пустыми руками, Тай с узелком на весу и, Айра готова была поклясться, лошадь. Она и сама замерла, хотя замирать ей было незачем, она и так стояла. Слово оказалось сильнее её. Одно, вроде бы, слово.

Без рифмы. Он мне и про вечность прозой говорил, и «недостойно». А чтоб вот так, одним словом, на весь двор, ни разу. Лучше бы рифмовал.

— Это он нам или им? — спросила Тай одними губами.

— Всем.

— Тогда мне тоже довольно.

Узелок она при этом выпустила, и он лёг в снег у черты: довольно так довольно.

От Корпуса, с третьего этажа, кто-то ахнул и захлопнул ставень. Из воздуха, конечно. У Архива и ахать выходило из ниоткуда. Знак под рубахой тоже замер. Не замёрз, как в тот вечер, когда куратор читал её кольцом. Замер послушно. Старший сказал.

Стихоплёт повернул голову к вежливым. Голова повернулась свободно, она больше не упиралась в нишу. Он набрал воздуха, которого у камня отродясь не водилось, и на этот раз набрал его много.

— Людей с чёрными сердцами больше не желает видеть в своих стенах Архонтия. — Это он им, сверху, тем голосом, каким читал оды через весь двор. — Убирайтесь.

Тоже без рифмы, и торжественно, как ни одно приветствие за все его века. Было слышно, что он не сочинял. Это он знал. Знал, надо думать, всегда, и только сегодня ему понадобилось сказать это вслух: раньше хватало строк.

Чёрные сердца. Ну, знаете. У неё самой сердце, положим, было не белое, и он всё это время глядел на неё сверху и ничего такого не говорил ни разу. Выходит, разница есть. Какая, она спрашивать не собиралась: спросишь у камня, а он возьмёт и ответит.

Первый снял шапку, второй тоже, и руки у них снова стали пустые.

— Нам не велено, — начал первый.

Стихоплёт поднял меч.

Не замахнулся, поднял: медленно, со скрипом, остриём в небо, тем же движением, каким держал руку на вечном параде, только теперь в руке был меч. Тай рядом выдохнула «ох». Айра слышала это от неё второй раз в жизни.

— Вот и не входите, — посоветовала Тай, уже шёпотом.

Они попятились. Не побежали, попятились, лицом к камню, спину ему показать не решился ни один, и черту переступили обратно, задом, и не заметили этого. Первый упёрся в сани, второй в первого. Лошадь под попоной всхрапнула и снова взялась за торбу. Её, надо думать, всё это касалось меньше всех.

Стихоплёт опустил меч. Так же медленно, остриём в камень, и ладонь снова легла на рукоять, как у двоих при коробе. Он стоял в проёме, лицом к дороге.

— Мы подождём, — подал голос первый от саней. Без прежней уверенности. — Он, может быть, отойдёт.

— Он тут с основания. Ни разу не отходил, — заметила Тай. — С чего бы ему сегодня?

И камню, с надеждой:

— Это дебош?

Камень не ответил. Тай вздохнула.

— Значит, служба. Жалко.

Айра обошла камень сбоку, к самой черте, и поглядела снизу вверх. Так, снизу вверх и в ожидании приговора, она на него не глядела с первого своего дня, когда стояла у этой черты с чужим Знаком под воротом и ждала, что он скажет. Он тогда смотрел на неё дольше, чем на всех, и выдал две строки. Сейчас он на неё не смотрел вовсе.

— Пусти, — попросила она. Негромко, ему одному. — Меня пусти. Я не вхожу. Я выхожу.

Камень стоял.

Закон у него был один, и она знала его наизусть, как все здесь. Кто входит впервые, тому положено приветствие, и без него не входят. Кто уходит, тому четыре строки по чину, и без них не выходят. Кому прочёл, тот и вышел. Ей он не прочёл ни строки: ни по чину, ни по-свойски, ни двух, ни одной. Она подождала. Сосчитала до десяти, потом до двадцати, чего с ней не бывало.

Дядя. Я выхожу. Дай четыре строки, любые, хоть про сено. Ладно, две. Читай уже.

Он не читал. Это была застава, и застава глядела через её голову на дорогу.

Ворота были закрыты. Не створками, а им самим.

— Он тебя не отдаёт, — сказала Тай. Тихо, без всякого торжества. — Марга не отдала. И этот не отдаёт.

— Я заметила.

От поленницы пришёл Ивар.

Он шёл через двор своим шагом, не быстрее и не медленнее обычного, без плаща, руки за спиной, и снег под ним скрипел так же, как всегда. Смотрела на него не она одна: окна Корпуса были полны. В них краснел Клинок и синела Тень, а окна Архива были пустые и запотевшие изнутри. Восемьдесят ртов дышали на стекло, и стекло их выдавало.

Он остановился рядом с ней. Оглядел камень в проёме, меч, пролом в кладке, сани за чертой.

— Стену класть придётся, — заметил он пролому. — Скарб посчитает. У него всё считано.

И сказал не ей, а камню, будничным голосом, каким здоровался с Эйном:

— Спасибо.

Стихоплёт не ответил. Заставе, видно, не полагается.

Потом Ивар посмотрел на ворота. Не на неё: на створки, на дорогу за ними, на туман, где стоят стойки и читают всякого, кто идёт. И проговорил, глядя туда:

— Если бы он вас выпустил, я бы пошёл следом.

Выговорил при Тай, при санях, при окнах, при камне. Не громче обычного, полной фразой, и прозвучало это как расписание: то, что уже решено и висит на столбе.

— Куда? — спросила Айра. — В сани? Там места на одного.

— Пешком. Сани идут шагом.

— Вас бы вернули. С полдороги.

— Меня некому возвращать, адептка Сол. Я больше не ректор. А у нас с вами был бы очень длинный разговор на тему того, почему не стоит делать глупости. Впрочем, он и так будет.

При всех сказал, что пошёл бы следом, и тут же: адептка Сол. Вчера у поленницы он ей это сам объяснил. Приём назвал, её нет.

Тай рядом издала звук, какого Айра за ней не знала: не то вдох, не то писк, и промолчала. Молчать Тай умела пять вдохов, это был её рекорд, и сейчас она его, похоже, била.

Айра стояла с фонарём в руках и держала его так, будто он мог убежать. Он бы пошёл. Пешком, за санями, без плаща, по Знаковой дороге в туман, мимо стоек, которые читают. И это было страшнее вежливых. С вежливыми она знала, что делать: не оказаться там, куда за тобой приехали. Ей было страшно за него. Бояться за кого-то её никто не учил.

Пешком. За санями. Ох, боги милостивые. Кто его вообще одного отпускает.

Она попробовала положить это в список того, о чём никому. Не легло: список был на то, что решала она сама, а это решил он, при всех, и прятать это было уже негде. За других решала обычно она, и с этой стороны ей не понравилось.

— Не ходите.

Это она сказала раньше, чем подумала, вслух, при всех, кто в это утро был у ворот, и брать назад не стала. Потом уже прибавила про дело, скучным голосом, потому что дрожать она себе запретила давно:

— Вас бы прочли у стоек.

— Меня Совет знает наизусть. Читать не понадобилось бы.

— А дальше?

— Дальше я не считал. — Ивар повернулся к поленнице. — Он вас не выпустил.

И пошёл обратно, к колоде. Топор он оставил там: вежливые люди с топором к воротам не ходят.

К полудню вежливые всё ещё были у саней.

Стихоплёт из проёма не уходил, и отходить он, поди, не собирался. Статуи, если уж двинулись, не любят двигаться дважды за день. Вежливые это, кажется, тоже понимали и ждали, потому что ждать им было положено, а что положено делать, когда в проёме встаёт камень с мечом, им никто не сказал.

Тогда же у пролома показался голый призрак. Не из пролома: он прошёл сквозь целую кладку рядом, как ходил всегда, встал по пояс над обломками и оглядел их с видом человека, которому испортили лестницу, хотя сам он лестницами не пользуется.

— В моё время стены не ломали, — объявил он двору. — Триста лет службы, и на тебе. Дыра.

Дыры ему были без надобности. Сквозь целую стену он ходил свободнее, чем иные в дверь, а обиделся за приличия. Постоял, дал на себя поглядеть из всех окон и ушёл в кладку над аркой, повыше, как раз туда, где она была цела.