— Адептка Ру, — узнал куратор.

Тай ударила второй раз.

Айра знала, что это было. Первое было «не дам», второе «не прощаю», и Тай обошлась без единого слова, потому что слов ей сегодня не выдали.

— Я обещал вам весну, адептка, — вспомнил куратор, уже ей, мимо камня. — Весна в этом году ранняя.

Весну он обещал ей в окошке кареты, в то утро, когда увозил Тиллу. Ранняя, значит, ну да: назвать одну дату и приехать в другую. Она и сама так работала: приходить, когда тебя ещё не ждут.

— Кареты подождут, лорд Дейн. Дома ждать умеют, вы знаете это лучше меня. До вечера. К вечеру, я думаю, вы посчитаете, во что вам обходится одна адептка.

— Я посчитал, — ответил Ивар. — Вчера.

Куратор улыбнулся ему одному и пошёл к карете. Архе поднял голову, дослушал, кивнул чему-то своему и сел в карету первым. Дверца за ним закрылась.

И слова вернулись.

Вернулись они разом, будто слух после снежной ямы: сперва звон, потом всё остальное. Лошади фыркнули, кто-то из кучеров закашлял, дама в лиловом договорила то, чего не договорила, и первым делом у неё вышло «безобразие». А Тай выложила всё.

— У меня кончились слова! — Это она половником, на Айру, на ворота и на всю колонну. — У меня! Я стояла, как он, — половник в камень, — и молчала! Я для этого, который слушает, слово приготовила! Своё, не мамино: мамино, которое мать для куратора припасла, я ему ещё за ужином сказала. В кулаке держала! А он его выслушал раньше, чем я рот открыла. Как? Я стучала. Ты видела? Все видели.

— Видела.

— Я не молчала. Это надо записать. Я ждала, когда вернутся. Это другое.

— Другое, — согласилась Айра.

— И записать, что он мне не понравился. Не этот, с кольцом, этого я с первого года не люблю, а тот. Который слушает. Он на меня даже не посмотрел.

— Он вообще ни на кого не смотрит.

— Вот. Стоит и слушает. Я бы на его месте хоть посмотрела.

Из ничего, от столба, спросили тонко и по делу, будто про цену на хлеб:

— А если распускают по домам, а дома нет? Куда тогда распускают?

— Никуда, адептка, — ответил Ивар. Не оборачиваясь: голос Улы он знал, как все. — Тогда остаются.

— Понятно, — отозвался воздух, подумал и переспросил: — А это хорошо?

— Это то, что мы имеем на данный момент. Идите на занятия.

Скрип двинулся к Корпусу: Ула ушла думать дальше.

От Корпуса, против хода всех, плыла хроника: толстая, под локтем у пустого места. Лектор Эйн был невидим с той ночи, когда Архив расплетал кольцо и пропал из виду весь, и сам до сих пор этого не заметил. Тишину он, надо думать, проспал целиком: спал стоя у столба, он это умел везде, и проснулся, когда всё кончилось.

— Камень молчал при госте, — сообщил из-под хроники голос Эйна, не останавливаясь. — Молчание камня есть высшая почесть. Я записал: Совет удостоен.

— Не Совет. Гость, — поправил Ивар. — Совет за черту не заходил.

— Так и записал, — согласился Эйн, и голос у него на последнем слове поехал в сон.

— Запиши и меня, — потребовала Тай ему вслед. — Адептка Ру тоже молчала. Впервые в жизни. Пусть будет: Совет удостоен дважды.

Хроника поднялась выше, не сбавляя хода. Записал ли он, никто не узнал. Тай осталась довольна.

Айра подняла глаза на камень. С лета он молчал ей одной, и это была её почесть, единственная в жизни, которую ей не пришлось красть. Сегодня он молчал и Совету, только это было другое молчание: так молчат сборщику податей, чтобы не дать ему ни слова. Делить ей с Советом было нечего, что бы там ни записал Эйн.

Дядя. Пусть пишет. Мы с тобой разницу знаем.

Тай убрала половник за пояс и подошла. Не так, как ходила с половником: так, как подошла в то утро, когда Айра собралась уходить с узелком и не ушла, без торжества.

— Из-за кого ты осталась? — напомнила Тай. — Я тебя у ворот спрашивала, ты не сказала. На лестнице спрашивала, ты опять не сказала. Ладно, я ждала. А теперь куратор при всех сказал, что его будут судить. При тебе, при воротах, при всей колонне. Прятать тебе нечего. Скажешь?

Тогда, у ворот, она промолчала, чтобы за ним не приехали. Приехали. Молчать стало не за чем.

— Из-за него.

Небо не упало. Кареты не тронулись, лошади дышали, Кот на крыше не шевельнулся. Вот и всё, что бывает, когда говоришь такое вслух: снаружи ничего, а внутри тесно и жарко.

— Ну наконец-то, — кивнула Тай. — Я с осени знаю. Я хотела, чтобы ты сама. — И тем же голосом: — Теперь я это знаю официально. Могу докладывать.

— Кому?

— Кому положено. — Тай подумала. — Маме. — И мотнула подбородком на ворота: — А Сам тебе что сказал? Я слышала одно слово, а больше ничего. Это всё?

— Всё.

— Одно слово. — Тай покачала головой. — Я бы триста сказала. Скупой он у тебя, я всегда говорила.

Из первой кареты, той, у которой стоял лорд в лисьей шубе, вышла женщина. Не лорд: мать. На камень, на куратора, на ворота она не смотрела вовсе. Она смотрела на Корпус, куда ушёл строй, и позвала негромко, так зовут с крыльца ужинать:

— Йестин.

Вот оно и хуже. Ивар у поленницы обещал: второе слово будет хуже. А это и не слово: мать позвала. Я неделю считала суп, а считать надо было матерей.

Строй уже втягивался в двери. Из него отделился один: первокурсник Клинка, тот, что на плацу отвечал Бреку «есть» раньше, чем Брек договаривал. Йестин остановился, и Брек остановил строй.

— Дальше, — велел Брек строю. И Йестину, отдельно, тише: — Иди.

Йестин пошёл через двор, мимо белой черты, где Брук на этот раз промолчал, к чёрной, где стояли они трое: Ивар, она и камень. Он шёл к матери, и по походке было видно, что до ворот он дойдёт, а вот что делать дальше, не знает: между ним и матерью стоял камень с мечом, а камень без строк не выпускал никого.

Айра оглянулась на карету без герба. Дверца была закрыта, и Архе сидел за ней. Слушать он, похоже, перестал: слов во дворе теперь было полно, а ему хватило утра.

Стихоплёт скрипнул и повернул голову к Йестину, свободно: ниши, в которую она упиралась, давно не было. Набрал воздуха столько же, сколько в то утро, когда велел вежливым убираться, и первый раз за неделю его было слышно:

— Ты падал первым, первым ты вставал.

Тебя из этих стен я не гонял.

Зовут с дороги. Что ж, иди. Я знал:

кого зовут, тот, значит, не сбежал.

Четыре строки по чину, на одну рифму, и ни одной холодной. Йестин переступил черту, и мать взяла его за локоть. Вежливо.

— Отдано, — сказал камень. Не им, себе.

Одного он отдал. Её так и не отдал.

Одиннадцать карет стояли, где стояли. Из девяти ещё не звали.

Глава 14. Провожал каждого

Кареты простояли до вечера, как им и велели, а вечер наступил, как наступает всякий вечер: сам.

Айра ходила к воротам трижды, по делу и без дела, и трижды видела одно и то же. Лак, иней на лаке, лошади под попонами, кучера на козлах, замотанные по самые глаза. В окошках карет горели фонарики, маленькие, жёлтые. Издали дорога походила на улицу нижнего города в тот час, когда лавки уже закрыты, а хозяева ещё считают выручку. Никто не выходил. Никто не стучал. Дома умеют ждать, сказал куратор, и вот теперь она видела: не соврал. Ждать они действительно умели.

В сумерках она поставила свечу в фонарь на створке и постояла у камня. Стихоплёт глядел поверх карет на дорогу, голуби жались к нему с той стороны, где не дуло. Холод к вечеру сделался такой, что хотелось прижаться к чему-нибудь тёплому. Ничего тёплого у ворот не было. Была карета без герба, последняя, с закрытой дверцей, и в ней двое, которые до вечера ждали адептку Сол.

Вечер. Ну вот вам вечер. Забирайте.

Срок вышел. Она поняла это не по темноте и не по колоколу, а по себе: под шапкой стало просторно, будто она долго несла что-то тяжёлое и наконец поставила. За ним не приехали. Весь день она ждала, что приедут, и ждала, оказывается, всем телом: теперь тело не знало, куда себя девать.