Наверх она поднялась с пустыми руками: дров туда с утра занёс кто-то другой, и она даже знала кто: не Скарб же.

В комнатах горел очаг, и стол был накрыт. Не по-ректорски, без бумаг: две миски под полотенцем, две ложки, хлеб на доске. Ивар стоял у окна, руки за спину, и смотрел вниз, на дорогу, где горели фонарики.

— Вечер, — доложила Айра с порога.

— Я заметил.

— За вами не приехали.

— Приехали. — Он не обернулся. — Стоят. За мной не пришли, это другое.

Стоять за чертой и войти в ворота не одно и то же: тем, кто за чертой, камень с мечом однажды уже сказал «довольно», и они это помнили. Она сняла шапку и повесила на гвоздь, куда вешала теперь всегда.

— Вы ходили к Марге. Сами.

— В тот раз стол ходил ко мне. Сегодня я к столу. Так честнее.

— Что она сказала?

— Ничего. Дала две.

Айра сняла полотенце, и из-под него пахнуло горохом. Она засмеялась, сама того не ждала: Марга, выходит, сдалась. Горох, который Тай на прошлой неделе пробовала на зуб и обещала сварить к весне, сварился раньше весны.

— Гороховый.

— Марга сказала, что раз все и так в неистовстве, то уже можно.

Он сел, как тогда, у окна, ближе к её стулу, и ложку взял за самый конец. Айра устроилась на своём стуле и взяла свою: сегодня их было две, Ним расщедрилась. Обидно даже, если честно: в тот раз была одна на двоих, и так было лучше, а её никто не спросил.

Ели молча, и молчание было хорошее, сытое: слышно, как трещит в очаге. От стекла тянуло холодом, щеке было холодно, а во рту горячо, и между холодом и горячим супом она сидела и ела, и ей было хорошо. Она это себе назвала прямо, одним словом, чтобы потом не торговаться: хорошо. Срок вышел, за ним не приехали, суп горячий, и человек напротив ест, а не стоит у окна. На улице, когда так хорошо, полагается оглянуться. Она оглянулась на окно. Фонарики стояли, где стояли.

— Завтра приедут за всеми, у кого есть дом, — проговорил Ивар, не поднимая головы от миски. — С утра. Уедет половина.

— Вы считали?

— Я считал тех, кто останется. Так короче.

Она положила ложку. Половина. Это было много.

— И вы их отпустите?

— Я никого не держу, адептка Сол. Держит камень, и то одну вас. Кто хочет домой, тот поедет домой. Это не побег, это дорога, и ворота у нас открыты в обе стороны.

— Тут кормят. — Это она выговорила медленно, как чужой счёт, который не сходится. — Тут ночуют даром. Тут тепло. И они всё равно поедут.

— Тут не семья.

Об это она и споткнулась. Семьи у неё не было с восьми лет, и что это такое, когда за тобой приезжают, она давно забыла. Знала одно: кареты простояли на дороге с утра до вечера. За тем, что не нужно, так долго не стоят.

— А я бы поехала? — спросила она. Не его, себя, вслух: так выходило честнее. — Если бы за мной приехали.

— Не знаю.

— И я не знаю.

Ели. Огонь трещал, фонарики за окном стояли, где стояли.

— Завтра я выйду к воротам, — сказал Ивар. — Каждому, кто уезжает, скажу, что его здесь учили и что ворота открыты. Больше ничего. Уговаривать остаться не стану: кто останется, тот останется без дома, а такую цену я никому назначать не вправе.

— Академию закрыли из-за меня. — Это она сказала прямо, как называют цену, которую давно пора назвать. — Куратор сказал при всех. Значит, и уезжают из-за меня. И кто завтра останется без дома, тот тоже из-за меня.

— Академию закрыли из-за одной адептки, которую не отдали. — Он поднял наконец голову. — Не отдал я. Это мой счёт, не ваш.

— Я не хочу, чтобы это был ваш счёт.

— Это не обсуждается.

— Вы меня не спросили. Тогда, у ворот, когда решили не отдавать. И сегодня не спросили.

— Не спросил.

— Вы меня никогда не спрашиваете.

— Тогда не спросил нарочно. — Он доел, что оставалось в миске. — Вы бы ответили: отдайте. А этого я сделать не могу.

Тут разговор и встал, как воз в узких воротах: ни туда ни сюда. Поссориться толком не вышло, а сидели оба, как после ссоры, и ссора, в отличие от супа, до утра не остынет.

— Слово на сегодня вы сказали утром, — напомнила она, когда миски опустели. — При всех.

— При всех.

— Разговор длинный. Вы сказали, будете вести его всю зиму. Я в нём тоже говорю или только слушаю?

— Говорите.

— Тогда моё слово на сегодня. — Она выложила его быстро, монетой на прилавок, пока рука не передумала. — Ты.

Он не переспросил. Он вообще ничего не сделал: сидел над пустой миской, а лицо без заготовки. Такое лицо она видела у него за зиму два раза: у поленницы и у ворот.

— Я это слово говорил, — отозвался Ивар наконец. — Один раз. Осенью, когда не видел. Вы сидели у огня, я считал на ваших пальцах, сколько дней осталось до шага. Я не заметил, что сказал. Я думал, вы не расслышали.

— Расслышала. — Она помнила: её ладонь в его руках, палец за пальцем, «ещё день, и они на ногах». — Я тогда не ответила. Отвечаю.

— Это обращение?

— Это слово. На сегодня.

— А завтра?

— Завтра будет другое. — Айра пожала плечами. — Вы сами так завели.

— Завёл, — согласился он и встал.

Миски он собрал сам, обе, одну в другую, и полотенце сверху. Марга считает миски, к ней и нести. У двери он остановился, будто вспомнил что-то и решал, стоит ли за этим возвращаться.

— Марга спросит, о чём говорили.

— Скажите: о глупостях.

— Скажу. Это, между прочим, правда.

И ушёл вниз с мисками. Дисциплина на подоконнике приёмной проводила его глазами: мужчина с грязной посудой в её представлении о мире не значился, и она решила пока не вмешиваться.

Айра осталась сидеть на своём стуле, лицом к очагу, спиной к окну, где стояли фонарики, и ждала, что ей станет стыдно. Стыдно не стало, стало жарко, и жар был свой, не от очага, и она его так и оставила: пусть.

Слово дня. Не больше. Одно слово, по правилам, которые он сам завёл. Ну да. Ну да, Айра. Ешь хлеб.

Хлеб она доела.

Первую карету подали до рассвета. Не подъехала, а именно подали, к самым прутьям, шагом, будто к крыльцу, и кучер слез и открыл дверцу, и из дверцы позвали.

— Едут! — крикнул от Корпуса первокурсник, тот самый, что с начала зимы орал «Едут!» всему, что двигалось, хоть телеге, хоть кошке. Сегодня он, надо же, угадал и, кажется, сам удивился.

Айра стояла у чёрной черты с ящиком смотрительницы на сгибе руки. Ящик был лёгкий и ни для чего не нужен, зато руки с ним были заняты. С занятыми руками стоять у ворот ей было всё же спокойнее. Тай стояла рядом, половник за поясом, и от неё шёл пар. От Айры не шёл: ей было холодно и снаружи, и внутри.

Ставку она проговорила себе ещё на лестнице, простыми словами, чтобы потом не путаться. Сегодня за адептами приедут их дома. Кто уедет, того дом оставит при себе. Кто останется, того дом вычеркнет: ни имени, ни наследства, ни стула в Совете. Так сказал куратор при всех, а куратор не врал никогда, и противнее этого в нём, к слову, ничего не было.

Отт вышел со списком раньше всех и встал у прутьев, будто у стола Архива. Из кареты называли имя, Отт находил его в списке и говорил: значится. Не «идите» и не «прощайте», а значится: другого слова на такой случай у него не водилось, а выдумывать он не умел и не собирался. Верен стоял у арки с карандашом, как вчера, и ничего не записывал: записывать было нечего, всё и так видели все.

Занятия шли, как шли: Виерна ничего не отменяла, и колокол в девять ударил, как всякое утро. Того, кого позвали, отпускали с урока, и он шёл через двор один, с узлом на плече. Из всех окон Корпуса ему смотрели в спину: Клинок, Тень и Архив, которого в окнах не было, но он там был. Хуже этого Айра ничего не видела с осени, а видела она с осени, как-никак, немало.

Ивар стоял у камня, без плаща, руки за спину, и говорил каждому, кто уезжал, одно и то же. Не по-ректорски: коротко, с именем, как говорят с крыльца тому, кто уходит по своей воле. «Вас здесь учили. Ворота открыты в обе стороны». Она слушала это и держала ящик обеими руками, чтобы руки были заняты. Своих слов для уезжающих у неё не было: они ехали домой, а слова «домой» у неё в запасе не водилось.