Вторую перчатку он натягивал дольше, чем она того требовала.

Двор пустел, у ворот стража меняла караул, за крышами начинала звонить внутренняя жизнь академии — лекции, миски, метлы.

— Что нам делать дальше? — спросил он, как спрашивают у своих.

— Дальше мы дадим ему сделать это ещё раз. На наших глазах. С поличным.

— На ком?

— На том, кого он не тронет. — Айра подумала и прибавила честно: — Он ещё не знает, что он доброволец.

— Не по регламенту, без запроса, без благословения столицы. — Никандр примерил слово и остался, кажется, доволен посадкой. — Начинаю понимать, почему у вас в этом заведении всё получается.

Он наклонил голову — прощаясь, — сделал два шага к гостевому крылу и обернулся. Утренний свет лежал на нём плоско, как на бумаге.

— Имя, которое складывалось у меня всю зиму, я так никуда и не вписал, адептка. Теперь уже не впишу. Считайте это моей подписью.

И пошёл к себе — тем же шагом, каким уходил в темноту галереи два дня назад. Только теперь ему было куда.

Ну вот. Один из них теперь наш. Осталось объяснить это Тай — и придумать, как сказать Верену, что доброволец это он.

Глава 31. Без глупостей

Объяснять Тай она шла подготовленной: кружка молока, свежая лепёшка и заготовленная первая фраза. До лекарской дошли две из трёх. Лепёшка пала в дороге. Айра почтила её память молчаливым глотком молока.

Форе шёл второй день, и из её дел забрать Тай было единственным приятным.

В палате торговались. Слышно было ещё из коридора, сквозь травяной лекарский дух.

— Ещё день, — терпеливо говорил лекарь. — Один. Для верности.

— Согласна, — великодушно отвечала Тай. — День оставляю вам. Вчерашний. Сегодняшний заберу с собой.

Возражения у лекаря, судя по паузе, кончились ещё ночью.

— Я поправляюсь, — сообщила Тай, едва Айра переступила порог. Прозвучало это как угроза.

Заготовленная фраза не понадобилась.

Сидела она на койке одетая, обутая и застёгнутая на все крючки — судя по решительности застёжек, с самого рассвета. Кружку она держала обеими ладонями, как знамя.

— Поправляется она, — лекарь повернулся к Айре и смерил её взглядом, будто прикидывал, выдержит ли. — Забираете?

— Забираю.

— Тогда слушайте. Греть. Поить. Кормить, сколько попросит, а просить она будет. Не спорить: спорить она будет сама, вам останется слушать. — Он загибал пальцы, и пальцы у него были уже смирившиеся. — Жар вернётся волнами: накатило — лежать. Не накатило — всё равно лежать.

— А ходить?

— По комнате. Медленно. — Лекарь покосился на Тай. — Хотя кому я это говорю. У меня для таких случаев есть носилки и двое с Клинка, которые вторые сутки спорят, кому нести.

— Носилки — для тех, кто не дошёл, — отрезала Тай. — А я дойду. Медленно и с достоинством. Мне так теперь идёт.

Двое с Клинка обнаружились тут же, под дверью, — здоровые и смущённые. Носилки им не понадобились, узлы Тай — очень даже.

— У старших ставки были, до какого дня долежит, — признался один. — Мы оба на неделю ставили.

— Ставки на меня, — оживилась Тай, — а доля где моя? Я болею — я и зарабатывать должна.

— Половину, — сдался второй.

С соседней койки за сборами наблюдал Серак. Наблюдал молча — спорить ему всё ещё было запрещено, и он держался. Скулы держались хуже. Руки у него были заняты: он вертел ложку — старую, но отполированную до полного бесстыдства.

— Верните как было, — велел лекарь, не оборачиваясь.

— Как было — хуже, — тихо отозвался Серак. — Я поправил черенок. Теперь она не проворачивается в пальцах.

— Она казённая. Ей положено проворачиваться.

К весне он тут всё улучшит. Может, даже лекаря выправит.

— Выздоравливай, — бросила ему Тай уже от двери. — И не скучай.

— Тут не скучают. — Серак посмотрел на неё поверх ложки, и это был самый длинный его взгляд за утро. — Тут тихо, кормят по часам и никто никого убить не пытается. Я, может, вообще не уйду.

В ногах его койки лежало свёрнутое одеяло, которое не было одеялом. При выносе вещей оно не шелохнулось: у грелки с Сераком был уговор.

Мороз на дворе стоял утренний, чистый, и Тай задышала им жадно, взахлёб: её четвёртый день поили тёплым, а тут живой, настоящий воздух ударил в лёгкие.

Шла она сама — держась за локоть Айры и умудряясь задавать шаг. Кот обнаружился сразу за дверями лекарской: сидел так, будто ждал с завтрака. Остался чем-то недоволен и пошёл впереди — конвоем, которому платят за маршрут, а не за разговоры.

— Больная тут я, — заметила Тай, — а запыхалась почему-то ты.

— Потому что ты на мне висишь.

— Я не вишу. Я опираюсь с размахом.

Кеониса они встретили в галерее.

Он посторонился первым, прижимая к груди деканские бумаги. Шёл он медленнее обычного, зато вежливость на нём была свежая.

— Рад видеть вас на ногах, адептка. — И он оглядел Тай — снизу вверх, от сапог до лица, неторопливо, как оглядывают работу.

— Спасибо, — ответила Тай. — Я живучая.

Кеонис наклонил голову.

— Поправляйтесь. Пока хворали, новости шли мимо вас. Наверстаете. — И ушёл своей дорогой.

И тебе не хворать. До полуночи — особенно.

Она слушала его шаги за спиной до самого поворота. У поворота они свернули и стихли.

— Я хорошо держалась? — спросила Тай.

— Ты смотрела на него, как на тефтель.

— Я смотрела вежливо. Это у меня лицо такое. Вежливое и голодное.

В комнате было натоплено с ночи, и Тай, не разуваясь, села на кровать — проверить, стоит ли ещё мир на месте. Мир стоял. Кровать тоже — посередине одеяла темнела вмятина, обжитая и бессовестно просторная.

Кот, вошедший первым, на кровать даже не взглянул: поднялся на сундук у двери и улёгся мордой к порогу — караулить.

Тай стянула сапоги, забралась под одеяло и только тогда увидела стену.

Подпалины остались — мазки копоти веером, от кровати до двери. Отмыть их Айра не пыталась: гарь въелась в камень, а камень в этой академии переспорил бы и Тай.

— Это я? — спросила Тай, разглядывая веер.

— Ты.

— Ничего так махнула. — Она поводила пальцем по воздуху. И, помолчав: — Сотрёшь?

— Нет. Пусть висит.

— Тогда пусть висит подписанной. Придёт весна — распишусь. Углём. Крупно. Чтобы все знали.

Про главное Айра сказала не сразу:

— Это, к слову, промахи. А один раз ты попала. Видела, какой он сегодня серый? Это ты его так. В темноте, спросонья, не глядя. Я вот при полной луне вазой — и то вскользь.

Тай молчала долго — для Тай.

— То есть ужин я уронила, — подытожила она наконец, — а его — нет.

— Выходит, так.

— Тогда пусть говорят про ужин что хотят. — Она улеглась удобнее. — Главное я донесла.

До полудня она спала — честно, без задних ног, — и печка в ней топилась спокойно, на всю комнату. К теплу, впервые с той ночи, примешивалась корица. Айра сидела у стола, дышала этим и никуда не торопилась.

Верен пришёл после полудня, с морозом на очках и с кульком в обеих руках.

— К больным ходят с едой. — Кулёк он внёс перед собой, торжественно, как трофей. — Я взял, что дали.

Дали ему жареных орехов. Кулёк гремел так, что Тай проснулась раньше, чем Верен дошёл до стола.

— Ставь сюда, — распорядилась она из подушек. — Больных кормят вдвое. И вообще больным всё.

Расселись по-штабному: Тай в подушках с кружкой, Верен на табурете, Айра на краю стола. Орехи хрустели по кругу — щёлкала на всех Тай, пальцами. Айра ещё прикидывала подводку — осторожную, издалека, — когда Тай прожевала и выдала в лоб то, что услышала от неё ещё утром:

— Верен. Ты приманка.

Верен замер с орехом на весу.

— ...Я?

— Ты, — подтвердила Айра. Подводка умерла, не родившись. — Сегодня ночью. В архиве.

Верен положил орех обратно в кулёк. Пошарил за ухом — там оказалось пусто. Штаб не торопил.

— Я приманка, — повторил он, примеряя слово. И вдруг просиял: — Я хорошая приманка. Я всю жизнь сижу в архиве по ночам — мне даже притворяться не надо. Я буду самой убедительной приманкой в истории лова. Я даже сопротивляться буду убедительно.