Она отпила: сбитень был горячий и ни при чём.

— Кто обещает?

— А вот этого не скажу. Не знаю. Врать не стану — ты знаешь, я не вру, я считаю. Серебро такое на рынке не водится, оно сверху, а сверху я не вижу, я мелкий. — Он пошевелил ладошками над углями. — Спрашивали на рынке. Вежливые, по двое. Кто укажет — тому серебром. Чьим, спросил я. Хороших людей, сказали мне.

— И многие указали?

— А кого указывать? — Сычуг глянул на неё с настоящим, честным недоумением. — Тебя ж никто не знает. Руку знают, Литейную вон знают. А имя, которое они спрашивают, — не наше имя, не рыночное. Такого тут отродясь не носили. — Он допил. — Я и не указал. Мне их серебро ни к чему. За такое потом самому платить.

Вот и вся цена — на ящике у жаровни, за кружку сбитня, от мелкого человека, который не врёт, потому что ему невыгодно.

Серебром. За меня. Надо же — зимой я тут кочан за медяк выторговывала. Расту.

Ящик под Сычугом был не его — Морена. Отсюда видно оба ряда и ту подворотню, в которую уходят, когда видеть больше не надо. Морен сам выбирал, где сидеть, и сидел здесь, сколько она его помнила, — а потом его не стало, и на ящик сел Сычуг: по праву или по привычке, она не спрашивала. Она положила ладонь на угол ящика. Дерево было тёплое — от жаровни и от того, кто на нём сидел. Подержала и убрала.

Сычуг видел. Безмен в его взгляде на этот раз ничего не взвесил, и он промолчал. Даром Сычуг не давал ничего и никому — кроме, выходит, этого.

Мимо проулка к красильне она прошла не сворачивая: трубы над красильней дымили — осень, чаны ещё гонят, — и всё, что ей там когда-то принадлежало, давно принадлежало другим. Не за памятью она сюда пришла.

У трактира «Здесь умерло двенадцать человек» на крыльце стояла Пава с половником. Стояла, как стоит человек, который вышел на минуту и застрял на полжизни. Увидела её, узнала и бросила через улицу, не повышая голоса — Паве для этого никогда не требовалось:

— Худющая. Так и не откормили.

И ушла внутрь, к котлам, — не спросив ни откуда, ни надолго ли, ни кто кормил. Пава не спрашивала. Пава кормила.

Обратно к мосту Айра шла своим прежним шагом, тем самым, на котором людей не запоминают, — и впервые этот шаг ей не нравился. Её узнали трижды. Литейная. Рука. Худющая. Имени, которое спрашивали вежливые, не произнёс тут никто. Его тут не знали.

Капюшон она подняла только за мостом.

Усы она увидела раньше Гурта: они темнели над дорогой у постоялого двора, как вывеска на закате, когда саму лавку уже не разглядеть. Потом нашёлся и Гурт — в воздухе, на своём месте, — потом Ягода, которая приветствовала её ухом, и только потом, на ощупь, телега.

— Холодная, — предупредил Гурт.

— Знаю.

— Ну, садись. Привыкай. Ей тоже к тебе привыкать.

Развилку проехали в сумерках — там опять не было никого, и Гурт опять никуда не свернул, — а у ворот академии уже горел фонарь. Зажгла не она: кто-то из дворни — вполруки, криво, чужой свечой, — и Стихоплёт в своей нише стоял над чужим огнём с видом камня, который терпит.

Ягода встала у ворот. Стихоплёт медленно повернул голову — к возчику. К возчику — которого он, простоявший у этих ворот три века и встречавший строфой всякого вошедшего, ни разу не мог поприветствовать. Некого было.

Камень набрал воздуху.

— О ты, кто прибыл к нам в вечерний час,

усатый странник… — и на этом строфа встала. Каменные веки опустились и поднялись. — Прибывший… на чём?

Стихоплёт смотрел на пустое место под Гуртом долго и по-рабочему — как в строку, где должно стоять слово, а его нет.

— Недостойно, — заключил он наконец глухо и замолчал совсем.

— Три века стоит, — Гурт тронул вожжи, — и первый раз меня заметил.

— По усам, — подсказала Айра.

— По усам, — согласился он важно и въехал в ворота на том, чего камень не видел.

Её он высадил у поварни, где начинался её вечерний круг, и уехал к задним воротцам — к сену для Ягоды. Она ещё слышала, как скрипит за углом то, на чём он уехал. Стихоплёт ей не сказал ничего — молчал, как молчал для неё с лета.

Она зажгла свои фонари — у сторожки, у столовой, у ворот, где сменила чужую свечу на свою, — и только потом пошла через двор к доске.

Столбец переписали ещё раз.

Та же учёная рука — тонко, чисто, без нажима, и чернила ещё не просохли. Полоса старших, которая в прошлый раз вытянулась по курсам и по дням, вытянулась снова — против каждого курса, мелко, стояло одно слово, которого прежде не было. «Повторно».

— По второму разу ловит, — звонко объяснял кому-то Торп за спинами. — Сам видел. Постоит, постоит — и опять по кругу.

Внизу, против Тени, — тот же день, на том же месте.

Он считает старших, как я считаю выходы: долго и с удовольствием. Считай, любезный. У меня теперь есть дни. Окно в них — моя забота.

Окно кабинета горело.

Не вполсилы, как горело для неё по вечерам, — в полный свет, всеми лампами, и в этом свете, у самого стекла, стоял человек. Она вышла из-под арки на середину двора, в круг своего фонаря, — и человек у стекла не отошёл. Он видел её. Она видела, что он видит. Условие было одно, и она его помнила.

Она не пошла. С серебром, обещанным за собственную голову, идут не докладывать — жаловаться, а жаловаться она не умела и учиться на ночь глядя не собиралась.

Постояла в своём свете — сколько стоит человек, который вернулся и которому некуда спешить. И пошла к галерее, к себе, не оглядываясь на окно: оглянуться — это уже разговор.

Кот был на перилах.

На вчерашнем месте — прямо, подобрав хвост, — только мордой теперь не к гостевому крылу, а к воротам — к тем, в которые она только что въехала на том, чего не видно.

Она остановилась рядом и посмотрела туда же. Ничего там не было: ворота как ворота, её собственный фонарь в нише и молчащий камень над ним.

Кот смотрел.

Глава 24. Всё не так

Перила были пусты.

Айра прошла галереей со свечным ящиком под локтем и не остановилась. Только повела глазами по тому месту, где вчера сидел Кот — прямой, мордой к воротам. Роса лежала на перилах сплошь, никем не смятая. Кот снялся с поста ещё ночью. Куда он смотрел всю ночь — дело не утреннее. Утро было рабочее, и ящик ждал своего часа.

У двери за Архивом Скарб сдавал ключи.

Айра застала это с галереи, ещё не спустившись во двор. Старик стоял у отпертой двери боком, плечом к косяку, и снимал с пояса кольцо. Напротив, в шаге, стоял чужой человек с лампой и ждал, когда ему отдадут. Третьим был Верен — с дощечкой, с грифелем за ухом. Он, как повадился с того вечера, пришёл заучивать круг Скарба: когда и как тот ходит по ярусам. И нашёл у двери не Скарба.

Чужого она рассмотрела, пока подходила. Лампа у него была рабочая, жестяная, с ручкой — та самая, с какой ходят по кладовым, только новая. Жесть ещё не потемнела, и от неё тянуло свежим маслом: заправили сегодня и, кажется, впервые. Сам он был такой же. Новый, чистый, заправленный — и тоже, похоже, в первый раз. Ни одной лишней складки, куртка без цвета, лицо аккуратное, как рубаха, сложенная по сгибам: всё на месте, и не скажешь, кто носил. Ничего в нём не торчало — ни нрава, ни приметы. Запомнить такого не за что. Айра попробовала — и не нашла, за что. Разве что лампу. Лампу она бы узнала.

— Кто велел? — спросила она Скарба, подойдя. Спрашивать у чужого было не с руки: он ещё не принял.

Скарб ответил не ей — куда-то в проём, вниз, в запах воска и старого дерева, как говорил он всегда, когда говорил с вещами:

— Перепись. Им на ярусах до сверки нужен свой. — Кольцо сошло с крюка. — А меня — по возрасту списать решили. Сорок лет — и «по возрасту». Возраст у меня тот же, что у вещей. Их почему-то не отводят.

Он протянул ключи, не поворачивая головы. Человек коротко наклонил голову — вниз подбородком, принимающим кивком, — взял кольцо и тут же повёл по ключам пальцами: не считал, а прикидывал, какой тяжелее. На его ладони ключи звякнули. У Скарба они не звенели никогда: Скарб их не носил — держал.