Подошёл лекарь, на ходу стягивая рукавицу. Опустился, взял запястье, потом шею. Пальцы он держал долго. Дольше, чем держат живому.

Айра стояла на границе тени — уже не в ней, ещё не на свету — и смотрела, как чужие руки делают над своим чужую работу. Помочь тут было нечем. Подойти было нельзя. Оставалось единственное, что она умела делать в любом состоянии.

Она смотрела на снег.

Снег между стеной и фонарями лежал старый, слежавшийся, ровный — и следы по нему шли одни. Одна цепочка, от двора к стене, спокойным шагом.

Его.

Вторые она искала взглядом долго — по кругу, по краям, у поленницы, вдоль стены — и только потом поняла, что делает.

И что вторых нет.

Глава 6. Одна цепочка следов

Спать она и пробовать не стала.

Лежала, слушала, как затихает крыло — по коридору ещё долго ходили, хлопали двери, кто-то шептался через порог, — и считала. Считать было её всегдашним спасением: выходы, монеты, шаги. Только сейчас счёт выходил один и тот же, короткий, и никак не желал меняться: их было двое. Стало — один.

Ир. В снегу.

После полуночи она поднялась, оделась в тёмное и вышла. Наука её на такие дела была твёрдая: на место, где случилось, не возвращаются. Место после беды — что капкан со взведённой пружиной, туда ходят дураки и виноватые. Айра шла и утешала себя тем, что уж она-то ни в чём не виновата.

Утешение не работало. Совсем.

Двор лежал синий, простроченный жёлтым под фонарями. Луна работала вполсилы, из труб тянуло редким ночным дымом — академия спала или прикидывалась. У западной стены место огородили: колья, верёвка, на верёвке казённая бирка. Поодаль горела жаровня, при жаровне грелся страж — и стоял он не как греются, а как стоят при начальстве: столбом, утопив подбородок в воротник.

Мертвеца уже убрали, а на его месте теперь красовался кое-кто другой.

Ректор Архонтии сидел на корточках у мёртвой цепочки следов, сняв перчатку, и держал пальцы над снегом — над самым отпечатком, не касаясь. Будто боялся прикоснуться. Ну или ждал, что из снега что-нибудь выпрыгнет и заскочит ему прямо в раскрытую ладонь. Не выпрыгнуло. Он опустил руку и коснулся следов.

Пальцы дрожали.

Айра следила из тени поленницы, дыша в рукав, и сперва решила: замёрз. Живой всё-таки человек, хоть и ректор, а мороз к ночи озверел окончательно — такой голую руку наказывает сам, без всякого устава. Но он поднялся — и руку в перчатку не убрал. Так и пошёл вдоль цепочки с голой рукой, будто мороза ему этой ночью не завезли.

А пальцы всё равно дрожали.

Шёл он, к слову, грамотно: рядом со следами, ни разу не наступив, — как скупщик вдоль чужого прилавка. Смотреть смотри, руками не трожь. У вмятины — единственного, что снег сохранил от человека, — он простоял дольше всего. Ничего не делал. Просто стоял, как стоят в доме, который только что обнесли вчистую.

Где это ректоров учат читать следы?

Потом резко развернулся и ушёл, не оглядываясь. Страж проводил его взглядом, выдохнул и осел обратно в человека, которому просто не повезло с вахтой.

Через четверть часа он уже дремал, сидя у жаровни, честно и по-солдатски: вполглаза, вполуха. Айра выждала ещё — щедро, с запасом, как учит улица, — и пошла.

Двор она перешла по тени, с носка, как учили, — снег под ней молчал. Мороз пах калёным железом и дымком жаровни, ноздри слипались на вдохе. У цепочки следов она присела с другой стороны, так, чтобы следы легли между ней и огнём. Старый приём: свет в лоб делает след плоским, а в косом свете след рассказывает о себе всё, что знает.

— Ну и что ты мне расскажешь? — спросила она у цепочки. Шёпотом.

Цепочка оказалась весьма болтливой.

Сперва — общее: вся картинка, потом уже пальцы. Шла цепочка от угла двора наискось к стене, шагов на семьдесят, и начиналась не у дверей крыла и не с дорожки, а с утоптанного пятака, где за день следы сбились в сплошное месиво. Значит, там покойник и стоял, прежде чем пойти к стене. Стоял и, похоже, ждал.

Вдоль самой цепочки уже наследили свои — стража, лекарь, те, кто нёс: топтались по обе стороны, не глядя под ноги. Ей это было на руку. Где натоптали свои, чужого следа не спросят.

Дальше — шаг. Айра приложила ладонь к промежутку между следами: раз, другой, пятый. Промежуток был один и тот же, до пальца. Живой человек так ночью не ходит: по чужому двору либо спешат, либо крадутся. Этот шёл, как ходят днём по знакомой улице — легко, мерно, без единого пятна, где топчутся и решают. Он не решал. Ни одного сбитого шага, ни одной оглядки.

Так идут за человеком, который позвал.

Его привели. Он шёл сам — за кем-то, кого здесь уже не было.

Она пошла вдоль цепочки, пригнувшись, шаг за шагом. Колени скоро задеревенели от холода, пальцы в рукавах пришлось отогревать по очереди. На третьем десятке следов цепочка рассказала второе. Отпечатки лежали глубже, чем положено: Айра поставила свой сапог рядом, надавила, сравнила лунки — её вышла мельче. А хозяина цепочки она знала — семестр в одной шестёрке: щуплый, на полголовы её ниже. Близнецы были одной мерки. Так не бывает. Лёгкие люди глубоких следов не оставляют.

А на двух поворотах, где цепочка брала в сторону, край следа двоился: узкий второй оттиск, сдвинутый на палец, как бывает, когда в один след ступают дважды — и во второй раз носком не туда.

Вот и разгадка глубины: в эти следы ступали не один раз. Кто-то прошёл по цепочке после него, положив свой вес поверх чужого шага. Туда — след в след. И обратно — след в след, спина к спине с покойным.

Айра присела на пятки и послушала, как в ушах стучит собственная кровь.

Водить человека ночью через двор — так, чтобы он шёл сам, легко, в охотку, за кем-то, кого нет, — это не студенческий морок с кувшином. Она вчера видела, как такое вяжется, — медленно, узел за узлом, напоказ. Ночью, на ходу, без единого сбитого шага у ведомого — это работа того сорта, за которую в её прежнем мире платили бы годовое жалованье стражи. Она прикинула, у скольких в этих стенах рука набита на такое.

Пальцев выходило — на одну ладонь.

Оставалось место у стены. К нему Айра подошла в последнюю очередь — потому что меньше всего хотела подходить.

Вмятина от тела уже подёрнулась свежим снежком, и для всякого честного глаза это была вмятина как вмятина. Крови нет, раны нет: замёрз человек, сердце встало, бывает. Так, наверное, и запишут.

Айра оглянулась на жаровню. Страж дремал по-солдатски, вполглаза, и в ближайшую четверть часа ему было не до неё.

Она присела на пятки, положила ладони на колени и закрыла глаза.

Ну. Иди сюда. Один раз.

Оно помедлило — оно вообще ничего не делало по первому слову, с ним всегда договаривались дольше, чем ей хотелось.

Потом мир ушёл.

Двор встал за стеклом. Мороз перестал щипать, снег перестал скрипеть, и осталась сухая выстуженная тишина, в которой слышно было только собственную кровь. Камень сделался очертанием. Стена сделалась очертанием. У жаровни тёплым пятном лежал страж, и от пятна вверх шла тонкая нитка — дыхание.

А там, где лежал человек, не было ничего.

Не темнота: темнотой тут было всё. Пустое место, с которого нечего взять, — так стоит в лесу выжженный пень посреди живого. Снег вокруг отвечал хоть чем-то, слабо, по-снежному. Это место не отвечало вовсе. Был полный карман — стал вывернутый.

Она подержала, сколько сумела. Вдоха на два.

Мороз вернулся весь сразу, и снег под коленом опять скрипнул. В затылке набухло и потянуло, во рту сделалось железно.

Дорого. За два вдоха — непозволительно дорого.

Объяснить это страже она не смогла бы. Показать — тем более: смотреть сюда так, как посмотрела она, здесь было некому.

Уходила она, как учили: по своим же следам, шаг в шаг, спиной вперёд до самой тени — чтобы утром никто не спросил, кто тут топтался ночью.

На середине отхода она и споткнулась. Замерла с занесённой ногой, глядя на собственный след, в который собиралась ступить второй раз.