Телега скрипнула и тронулась. Куда — двору было неинтересно: телега, которой никто не правит, давно проходила здесь по разряду обычного.

Вот и всё. Теперь либо сойдётся, либо будем очень быстро бегать.

Ужин она съела до крошки, не чувствуя, что ест, — второй раз за день, надо было хоть у Марги извиниться. Вымыла руки. Посмотрела на себя в тёмное окно — окно показало скучное лицо, пресный взгляд, всё как заказывали.

И пошла.

Двор к ночи стих совсем. Плошек не зажигали: жечь было не для кого, и темнота стояла своя, домашняя, вся в знакомых углах. Шов над помостом светился в ней терпеливо, никуда не спеша — единственный во всей академии, кому не объявили ни переноса, ни устроения. Он просто ждал. Он умел.

Чем ближе к крылу, тем глуше делался двор. Дом Кер сидел под своей крышей весь, в сборе, и глухота вокруг стояла та же, что вчера, — сплошная, без единой прорехи. Айра вошла в неё, как входят в холодную воду: не думая, потому что если думать, то не войдёшь.

Страшно ей было со вчерашнего вечера, и на этот счёт она с собой договорилась просто: бояться можно, мешать нельзя. Страх шёл рядом, как пёс у ноги, — не гнала. Пёс был свой, старый, с ним она отработала всю жизнь.

Так. Повторяем условия. Она торгуется временем — значит, время дорогое, лишнего не болтаем. Она не спросила «о чём» — значит, удивлять её не надо, она не любит. Разжалобить не выйдет: жалость у неё не в ходу, я проверяла. Пугать смешно: пуганая. Остаётся то единственное, что она уважает.

Что она уважает, Айра знала. Знание лежало на самом дне, под днём, где пролежало сутки, и доставать его раньше порога она себе запретила.

Двери крыла стерегли всё те же двое в тёмно-зелёном — или другие, не разобрать: прямые, парадные, глазами наружу. Вчера она прошла бы мимо них дворовым ходом, через поварню.

Сегодня не понадобилось: её увидели — и посторонились.

Стража, которая гонит, — это порядок вещей. Стража, которая посторонилась, — это чужой план, и ты в нём уже строкой.

Айра поднялась на крыльцо — скучно, как ходят по чужим поручениям, хотя поручение у неё было своё, самое своё за весь год.

Оставалось узнать последнее: почём у этой женщины слово, данное прислуге.

Дверь ей открыли раньше, чем она подняла руку.

Глава 31. Разговор

За дверью стоял человек в тёмно-зелёном — со свечой в руке, глазами мимо неё. Ни «кто такая», ни «по какому делу». Посторонился, пропуская, и пошёл вперёд по галерее, не проверяя, идёт ли она следом: в этом доме, похоже, не сомневались даже слуги.

Айра шла и слушала крыло.

Крыло стыло. Печи погасили ещё до сумерек, и холод уже вошёл в стены — не зимний, весенний, сырой, из тех, что не столько морозят, сколько напоминают: тепло здесь было казённое, выдавалось по службе, а служба кончилась. Пахло остывшей золой и воском. Сквозь них тонко тянуло бергамотом: хозяйка была где-то впереди, и запах у неё, как всегда, шёл на полпролёта раньше её самой.

Двое у дверей, один впереди. Окно в конце галереи — створка на защёлке, прыгать — второй этаж. Это если совсем не заладится. Считать выходы в доме, куда тебя ведут со свечой, было занятием бессмысленным и успокоительным — как перебирать чётки, в которые не веришь. Айра посчитала дважды.

Страх шагал у ноги — там он ходил со вчерашнего вечера и место выучил. У порога малой залы Айра велела ему сесть и ждать тут. Сел.

В малой зале горели две лампы, и было холоднее, чем на галерее.

Посреди залы стояли два табурета — простые, кухонные, не отсюда. Их принесли и поставили загодя, строго друг против друга, как ставят перед смотром. Айра посмотрела на них и оценила по достоинству: разговор с прислугой стоял у этой женщины в расписании, и под него, как под всякое дело дома, была выделена мебель.

Альена Кер стояла у холодного камина и не делала ничего. Не перебирала ярлыки, не читала, не грела рук — стояла, прямая, в тёмном, и ждала назначенного, как ждут отбытия обоза: не торопя и не медля. Свет от ламп доставал до неё вполсилы, и было непонятно, лампам ли так велено.

— Адептка Сол, — не поздоровалась она. — Садитесь. Стоя говорят дольше.

Айра села. Табурет был холодный, как всё в этой зале.

Так. Скучное лицо. Пресный голос. Товар на прилавок — и не гладить его перед продажей.

— У вашего дома в услужении человек, — заговорила она без вступления, потому что вступления здесь стоили бы дороже всего остального. — Истопник. Тот, что всю зиму ходил при ваших печах, а вчера сидел в кресле свидетеля. У него заперто — наглухо и чужой рукой. Человек ходит, топит, хвалит свечи, а внутри погашено, и рядом с ним не греет даже печь. Вы это знаете. Вы сами показали мне его — при хлебе: работа моего Дома, спросите вашего ректора.

— Я помню, что я говорю. — Альена не двинулась. — Дальше.

— Я не спросила. Я посчитала сама. — Айра держала голос, каким сдают выручку: без единой лишней монеты. — В нём заперта кровь — та самая, за которой охотится ваш род. Таких, как он, велено сдавать Совету. Охота — промысел честный. Поймал — сдал, Совет сказал спасибо. Этого поймали — и не сдали: человек, о котором не знает ни один реестр, носит вам дрова. А ведь всю зиму шёл суд. Вы взвешивали мой Дом при гостях Совета, при списках, при всей столице — и человек с Дейновым грехом на шее лёг бы на ваши весы первой гирей. Он не лёг. Он остался при вязанках. Чужой грех предъявляют, госпожа. Свой — держат при себе. Заперли его не Дейны. Заперли вы — и никому не сказали.

На это Альена не ответила ничего, и само это «ничего» стоило записи: молчали в этом доме так же по делу, как говорили.

— Зачем держать у печей то, что положено сдать? — Ответа Айра не ждала и на это. — Затем, что сданный он — спасибо Совета. Разовое. А при доме он — узда на моего ректора. Его ведь выводили — тихо, как выводят таких, — а ваш род перехватил. Живая улика чужого греха — товар, который только дорожает: вы его и придержали. До нужного часа. Вы его даже в кресло свидетеля усадили — на свадьбу того самого Дома. Я оценила.

— Дальше — ваши сборы. Вчера я принимала разметку. Шнур вернулся до мотка, крепёж сошёлся весь, до последней скобы, — а мерную трость дом оставил себе. Кто свадьбу похоронил, сдаёт трость первой, с поклоном, вперёд ларей. Выходит, не похоронили: вы всё ещё считаете, чинить или бросать. Я пришла закончить этот счёт.

— Считайте вслух. — В голосе хозяйки не прибавилось ничего: ни любопытства, ни тревоги. — Моё время дорого, а вы тратите его вступлениями.

Слышали бы вы свои вступления, госпожа. Час, вечер, «завтра, к вечеру». Ну да ладно.

— Условия простые. Вы снимаете слово — сегодня. Ваша дочь развязана к утру: ни тяжбы, ни баек, ни узла над чужим двором. Истопника отдаёте мне — он уедет этой ночью, и уедет так, что искать его будут где угодно, кроме вашего дома. А я забуду всё, что видела под этой крышей. Целиком.

— Вы говорите моими словами, адептка, — отметила Альена без выражения.

— Приходится. Других вы не покупаете.

Что-то прошло по лицу хозяйки — не улыбка, тень расчёта: так смотрят на монету, которая зазвенела не тем звоном. Когда она заговорила снова, в голосе не было даже отказа — только счёт:

— Торг не составился. Слово вы просите, предлагая мне взамен моё же: развязанная дочь — забота дома, не ваша. Истопник — имущество дома, и груз он безопасный: запечатанное молчит. — Паузу она отмерила короткую, деловую. — И вы решили за дом, что он бросает начатое. Дом может достроить. Трость, как вы верно посчитали, при мне.

— Печать снимается. — Айра разжала и показала ей ладони: пустые, без железа. — Не ставившим. Руками — тем же порядком, каким вязали. Ваш безопасный груз разговаривает, госпожа. А достраивать… сперва посмотрите вблизи, что берёте.

— Снятой печати не бывает, — произнесла Альена. Спокойно, как таблицу мер. — Печать разжимает ставивший. Больше — никто. Это не мнение, адептка. Так устроено.