Кот перенёс пост: с крышки короба — на подоконник, мордой ко двору. Айра поправлять не стала. Начальству виднее, откуда придут.

Она постелила войлок у топки — тёплой сегодня, Серак топил до ночи, — легла и послушала тишину. Тишина была новая. В прежней хотя бы считали.

Раньше мы слышали, сколько осталось. Теперь они стоят и молчат. Про завтра не загадываю. Само загадалось: проснутся — без предупреждения. И идти им — полдвора.

Кот на подоконнике не спал.

Глава 29. Трое

Разбудил её не холод — скрип. Кто-то во дворе, ещё затемно, тёр камень щёткой. Долго, с упорством человека, который взялся за дело всерьёз и надолго. Так трут котёл, в котором пригорело: всей кухне ясно, что до дна его не дотереть, а человек трёт, потому что котёл нужен к обеду, а другого нет. Слушать это можно долго. Помогать — никто не идёт.

Айра полежала, послушала. Помогать не пошла. К скрипу тем временем прибавился второй, потом плеск, потом голос Марги — далёкий, но с тем нажимом, с каким Марга говорила исключительно про утварь. Перекличку она провела бегло: войлок при ней, короб на месте, топка тёплая — Серак топил до ночи. Кот...

Кота на подоконнике не было. Пост он снял сам, никого не спросясь, и это ей не понравилось больше скрипа.

Она обулась, взяла с поленницы вязанку — вязанка нынче служила ей пропуском куда угодно — и вышла посмотреть, что у академии с утра пригорело.

Пригорели основатели.

Их мыли: двое, кого Отт поставил с утра, — с бадьёй и лыком, прачка — со своей щёткой, которой у неё отходило всё. Прачка тёрла основателю колено, по которое он врос в брусчатку, и тёрла не без нежности: грязи на нём, к слову, не было — камень как камень, ну разве что из-под земли. А из-под земли его, как-никак, сроду не мыли. Отт вчера распорядился «облагородить». Слово было новое, люди его не знали, а из всего, что они умели, ближе всего к слову лежало «помыть».

Пахло мокрым камнем и холодной водой. Основатели блестели, как крыльцо, вымытое к празднику: до того чисто, что ступить неловко, и все ходят по краю. Они стояли на том же полушаге, на каком их застали вчера, — лицами к кузне. Айра проверила это первым делом и, что греха таить, выдохнула.

На рукояти меча у левого — того, что ближе к кухне, — висел на верёвочке чёрный кухонный ковш.

Марга стояла рядом с черпаком и глядела на ковш с удовольствием: работа удалась.

— Стоят у воды — пусть ковш держат, — объяснила она в пространство, всем сразу и никому. — Утварь без дела у меня не стоит.

Люди с вёдрами уже приладились: зачерпнул, напился, повесил обратно. Удобно, чего уж. Основатель не возражал. Вид у него был даже довольный — насколько бывает довольный вид у камня с ковшом. У Марги, если разобраться, всё было по-честному: вчера она перевела этих двоих в утварь, а утварь у неё работала. Ладно, ковш на мече — это ещё по-божески. Могла бы и полотенце повесить.

За спинами основателей, там, где вчера уходил вниз рваный ход, лежала теперь дверь. Старая, с конюшни, с ржавой скобой. Её притащили и накрыли яму — так накрывают крышкой кастрюлю, когда та начинает плеваться: не потому, что крышка чему-то поможет, а потому, что глядеть на это никаких сил нет. А поверх двери, на гвозде, лежал лист рукой Отта. На листе стояло: «Хода нет».

— Хода нет, — прочёл вслух тот, что с бадьёй, с уважением к написанному. — А если есть?

— Нет.

Это был Отт. Он стоял тут же, со списком под локтем, и следил, чтобы мыли по форме. Лист на двери был его лучшей работой за неделю: ямы во дворе быть не должно — значит, её нет. А то, чего нет, накрывать дверью и не обязательно, но бережёного порядок бережёт.

Хода нет. Ну хоть кто-то сегодня уверен.

У ног основателей, на мокрой брусчатке, лежало подношение: лента, огарок, гладкий камешек и — совсем свежее — пирожок. Ленту и огарок принесли, видно, первокурсники, ещё затемно, на удачу: первокурсникам вечно нужна удача, а взять её негде. Пирожок принесла Тай. Айра застала самый момент.

— Марга сказала — утварь, — объяснила Тай, укладывая пирожок к каменной ноге поаккуратнее, бочком. — А по-моему, гости. Гостей кормят.

У Тай всякий вопрос решался кормлением, и надо признать — решался.

— Они каменные, — напомнила Айра.

— Ну и что? Я тоже не всякий день ем, что дают. — Тай отряхнула ладони. — А пирожок хороший. Я проверяла.

Верен ходил вокруг основателей с листом и мерил — шагами, ладонью, на глаз. На него не смотрели: человек с листом в этом дворе не человек, а часть порядка — вроде столба у ворот. Стоит — значит, так надо. Ходит — значит, надо, чтобы ходил. Мимо Айры он прошёл, не поднимая головы, и уронил одно слово — ей под ноги, чтобы подобрала:

— Как вчера.

Как вчера, до пальца. Она приняла это не считая: что сойдётся — знала заранее.

Народ тем временем шёл к колодцу с мисками, и кольцо вокруг основателей делалось, как накануне, только шумнее. Вчера на них смотрели. Сегодня их уже обсуждали — а это, как известно всякому, кто торговал на площади, следующая ступень: сперва глазеют, потом обсуждают, потом покупают. Потом крадут, но до этой ступени двор, слава всему, пока не дорос.

Имена нашлись сами. Тот, что с ковшом, стал Ковшовым. Тот, что без ковша, — тем, что без. К обеду он будет просто Другой. Лектор Эйн, подошедший с хроникой под локтем, услышал это и переменился в лице.

— Основатели академии, — напомнил он двору мягко, как ребёнку.

— Ну да, — согласились вокруг. — Ковшовый и Другой.

Лектор Эйн прижал хронику к груди — подальше от улицы, которая дурно на неё влияла.

Кот пришёл без объявления. Просто оказался у каменной ноги — там, где лежал пирожок, — сел и принялся за него. Ел не спеша, с достоинством, никуда не глядя: так едят те, кому незачем оглядываться, — пирожок никуда не денется, а если денется, то в него. Тай смотрела на него в упор и не видела, как не видел никто. Пирожок убывал на глазах у всего двора — сам по себе, кусок за куском, и последний кусок исчез так же, как первый.

Двор ахнул.

— Приняли! — выдохнул кто-то из первокурсников. И тут же, громче, потому что такое нельзя держать при себе: — Приняли! Основатели пирожок приняли!

На краю колодца сидела Дисциплина и смотрела, как ест Кот. Ревниво, не мигая — своего бы не отдала. И никому ничего не сказала: умела.

Айра тоже умела. Стояла с вязанкой и смотрела, как рождается чудо: одна Тай с пирожком, один кот, которого нет, и толпа, которой нужно, чтобы основатели ели. Дальше оно пойдёт само.

Пошло: через минуту у основателей лежал второй пирожок — от кого, не разобрать: все отпирались. Ещё через минуту старшие уже ставили, примут ли второй. Кот ко второму не подошёл: он был сыт, а сытым Кот не работает. Толпа истолковала это по-своему, и ставки пошли живее.

Лектор Эйн стоял над всем этим и сиял — как сияют над страницей, которую не ты написал, но тебе дали прочесть первому. Первый раз за неделю он не выглядел человеком, у которого счётные заняли стол.

— Подношение приняли, — повторил он, вкушая слово.

— Пирожок, — уточнила Айра: надо же было кому-то.

— Подношение, — не согласился лектор Эйн.

Тут его и понесло. Он открыл хронику с самого начала, с третьего года — первые два, как он сам вчера говорил, потеряли, — и стал излагать двору, как стоят основатели. Стоят они, оказывается, везде одинаково: у входа, лицом к воротам, чтобы встречать. Хроники этого не пишут — потому что это и так ясно. А у колодца, спиной к дороге, лицом в кузню — так основатели не стоят нигде и никогда. Так стоят разве что бадьи.

— Перенесём, — заключил он. — К Корпусу. Сегодня же.

За ним, как выяснилось, уже стояли двое первокурсников Архива — тонкие и бледные, как закладки, которые нечасто вынимают из книг, — с ломом и колом, взятыми, судя по навозу на коле, в конюшне. Лектор Эйн привёл их с собой. Лектор Эйн, оказывается, умел не только зачаровывать книги от скуки — он умел принимать решения, а это у преподавателей встречается вроде бы реже.