— А делаем что?

— Ждём, кто быстрее: господин ректор увидит — или они дойдут. И считаем.

— А есть?

— Едим.

— Это я и без вас знала, — сказала Тай и стала раскладывать.

Айра села: одна рука — это ещё пять ужинов, и первый из них стоял перед ней горячий.

Глава 31. Цена

К ректору она теперь приходила затемно — раньше, чем просыпалась академия, и раньше, чем просыпался он. Так вышло само: огонь в его комнатах прогорал к четвёртому часу, а слепой человек не видит, что в комнате темно, он чувствует только, что холодно. И в этом, по совести, был свой порядок: у неё дрова, у него холод, оба при деле.

Огонёк над дверью дремал, тусклый, невыспавшийся, и на неё едва мигнул: своя, знаем, проходи.

Ректор спал в кресле, как спал все эти ночи, — сидя, лицом к очагу, руки на подлокотниках. Айра положила дрова тихо, чтобы не разбудить, и он, разумеется, проснулся: этот человек просыпался от тишины, как другие от крика.

— Это вы, адептка?

— Я, господин ректор. Дрова принесла.

Огонь у неё занялся с одного удара: огниво давно лежало на своей полке, а высекать с одного удара она за эти ночи выучилась и без него. Дрова затрещали, комната стала отходить от ночи по краям, и она увидела, что он повернул голову не на треск, а на неё. Точнее, на её руки — она держала их против огня, как вчера, и они, судя по всему, опять были пятном. Светлым на тёмном.

— Две, — проговорил он.

— Что — две?

— Руки. Вчера я видел одну. Сегодня — обе. И полено, которое вы держали. Я видел, что вы держите полено.

Похвастаться он умел, как умел всё остальное: без единого лишнего слова, так что и не поймёшь, хвастается или докладывает. Айра посмотрела на своё полено. Полено как полено. Ему, между прочим, повезло: его увидел человек, который три дня не видел ничего, кроме её рук. Такое не каждому полену выпадает. Тай бы такое на стену повесила.

— Поздравляю, — сказала она полену.

— Благодарю, — ответил ректор. Поленом он, судя по всему, быть согласился.

Дальше был счёт. Он протянул руку, не глядя, — теперь уже почти глядя, — и она дала свою. Пальцы он загибал по одному, как вчера: мизинец, безымянный.

— Вчера — четыре пальца. Сегодня Верен намерит ладонь с лишком. К вечеру — по локоть.

— Он ещё не мерил.

— Намерит. — Средний палец лёг к ладони. — Они не умеют иначе. И я не умею.

На «к вечеру» он остановился. Указательный остался стоять, и большой тоже, и она сама не стала их гнуть: пусть постоят. Завтра ей и без пальцев было чем заняться.

— Завтра меня считают, — проговорила она. — Тень возвращается сегодня к обеду. Завтра — при машине, отдельным списком. Все пятеро.

— Знаю.

— Откуда?

— Я подписывал. — Он отпустил её руку. — Список отдельных лиц подписывает ректор. Я поставил вас первой.

Айра подумала, что ослышалась. Потом подумала, что не ослышалась, и это было хуже.

— Первой.

— С утра. Пока Архе бережлив и слушает тех, кто впереди. К вечеру он слушает всех разом — это дороже. — Он глядел на огонь, и по лицу его нельзя было понять, видит он его или нет. — И потому, что ждать до вечера — это отдельный вид расхода. Я решил его вам не назначать.

Заботу он выдавал так же, как всё остальное: сухо, по пунктам, с обоснованием.

— А что она услышит? — спросила Айра. — Машина. Когда я к ней встану.

— Знак. Ничего другого она слушать не умеет.

— А Знак — чей? Вы же понимаете, о чём я спрашиваю.

— Не ваш. — Он повернулся к ней. — Это его единственное достоинство, адептка. Обычная кровь, обычная бирка. В прошлом году он вас провёл, и в этом проведёт. Так работает Реестр: ему не интересна правда или ложь, ему нужны записи и бирки.

— А если не проведёт?

Он помолчал, и огонь трещал за двоих. Чем дольше он молчал, тем яснее становилось: об этом он думал, и не вчера.

— Тогда мы узнаем это раньше Совета. — Он выговорил это без выражения, как расписание. — На день раньше. Это лучшее, что я могу вам дать. Больше у меня нет. Будет время устроить дебош, я полагаю.

Дебош. Он полагает. Человек, который видит два пятна и полено, выдаёт мне целый день на дебош — и, что хуже всего, я уже прикидываю, с чего его начать. Ну ничего. Я и с меньшего начинала.

— Хорошо. — Она встала, потому что дрова были положены, огонь горел, а двор за окном начинал шевелиться, и подручной с дровами положено быть во дворе раньше двора.

— Адептка.

Она обернулась от двери.

— Полено, — сказал ректор, — вы держали неправильно. Слишком близко к огню. Так его не увидел бы и зрячий.

Вот теперь это точно было хвастовство.

Двор за ночь подморозило. Иней лёг на брусчатку, на край колодца, на лавку из конюшенной двери — и на основателей, конечно, тоже: у них теперь была общая с двором погода. На плечах Ковшового иней держался гуще, чем на Другом: Ковшовому вчера досталось ведро, и он это, похоже, запомнил.

На двери сидели. С утра, до колокола, у неё был свой народ: очередь с вёдрами — по краю, двое первокурсников — с другого края, спиной к спине, греясь друг об друга, и в самой середине — Дисциплина. Кошка сидела на листе Отта «Хода нет», прижав его к двери всей собой, и лист под ней не трепыхался. Так у Дисциплины появилась во дворе должность, на которую её никто не назначал.

А на самом краю, там, где дверь лежала неровно и покачивалась под всяким, кто садился, сидел Скарб.

Айра его узнала не сразу — узнала по рукам. Сорок лет эти руки держали ключи, а теперь держали деревянный клин и нож, и клин под ножом становился тоньше, чем надо. Скарб сидел на корточках у угла двери, пробовал клин под низ, вынимал, стругал ещё. Дверь под сидящими качалась. Его это, похоже, оскорбляло лично.

— Качается, — объяснил он ей, не поднимая головы: подручной с дровами объяснять было можно, она тоже при вещах.

— Так это дверь.

— Дверь — тоже вещь. Ей положено стоять, а не качаться. — Клин вошёл, дверь легла. Он попробовал ладонью угол — тот, что качался, — и остался доволен. — Вот. Первый раз сижу во дворе днём. Сорок лет не сидел.

Он сел на дверь, которую сам и выровнял, спиной к камню, лицом к воде, как и все. Руки положил на колени. Руки без ключей смотрелись у него, как у человека без шапки: вроде всё на месте, а зябко.

— Вещи целы? — спросил он.

Спросил буднично, глядя при этом на колодец. Айра поняла, о каких вещах речь: о тех, что сорок лет лежали под его ключами, а теперь лежат в коробе за стеной кузни. И ответила так же буднично:

— Целы.

— Ну и ладно.

Больше он ничего не сказал, и она пошла дальше со своей вязанкой, а он остался сидеть. Сидел он неумело — прямо и чуть удивлённо: человек, всю жизнь ходивший.

У колена Ковшового стоял Верен. Ладонь он приложил к плите, от каменного колена до трещины, и глядел не на ладонь — на небо: считал в уме. Потом убрал руку и записал.

— Ладонь. — Он проходил мимо и проговорил это вполголоса, ей одной. — С лишком.

Ректор, выходит, угадал ещё в темноте. Айра порадовалась, что он не слышит: хвастаться ему сегодня было уже достаточно.

— Это много? — спросила она.

— Это к вечеру будет по локоть. — Верен подумал. — А потом они встанут на ноги, и это уже и без ладони видно будет. Всем, кто во двор выйдет.

— Всем — это когда?

— Завтра. Если считать, как они.

Айра посмотрела на иней на каменных плечах и прикинула, сколько народу во дворе умеет считать, как они. Выходило, что один, и тот с листом. Остальные сидели на двери и грелись.

Отт подошёл к колодцу со своим листом как раз тогда, когда с ней стоял Верен, — Отт всегда подходил туда, где стояли двое: двое — это уже непорядок, а с непорядком у него был лист.

— Подручная. — Он сверился с листом, хотя её он знал и так. — Курс Тени возвращается сегодня, к обеду. Завтра при машине отдельным списком. Все пятеро. Смотрительнице передашь, как вернётся.