— Стой, — сказал сторож без всякой угрозы, голосом, которому всё равно. — Что несёшь?

— Моток, — сказала Айра чистую правду.

Фонарь поднялся. Под фонарём обнаружилось лицо Юста — серьёзное, служилое.

— Хороший моток, — одобрил он голосом сторожа. — Вощёный. Такие крадут.

— Не при мне.

Сторож важно кивнул: ответ его устроил.

— Юст. Ты почему сторожем подрабатываешь?

— Тренируюсь. Хожу, пока не перестанут оборачиваться. — Он и сейчас не вышел из роли: стоял как у ворот, вполоборота, глядя мимо. — На меня уже не оборачиваются. Один раз спросили, где колодец.

— Это успех.

— Это был провал. — Юст вздохнул — впервые за разговор своим голосом. — Я показал рукой и сказал «вон там, за поварней, сразу направо». А настоящий сторож буркнул бы. Я потом полчаса ходил и буркал. Не выходит у меня пока бурчать.

— Кто ж тебе назначил ночные обходы?

— Сам себе. Кто-то же должен.

— Доброй службы, — сказала Айра и пошла дальше.

— Доброй но... — Сторож в Юсте справился: — Проходи. Ходят тут всякие...

За спиной, в тишине двора, кто-то вполголоса пробовал буркнуть. Выходило вопросительно.

В четвёртом сарае было темно, пахло маслом, рогожей и старым деревом. Айра засветила огарок, откинула рогожу — колода лежала, где лежала, только подвода теперь стояла без пометки. Голая перед завтрашним днём.

Она села на край подводы, зацепила конец бечёвки за скобу и стала вязать.

Она вязала, как вяжут грузчики на рынке: петля широкая, под плечо, узел двойной, войлок под узел — чтобы дуб не перетёр бечёвку, а бечёвка не въелась в ладонь. Нить шла туго и пахла Ним: воском и порядком.

Спасибо, Ним. Потом верну.

Колоду она взвесила взглядом ещё в день заезда: меньше чем вчетвером её не взять. Значит, четыре петли.

Ним раздала своё — восемь мест, и каждое к своему человеку. У Айры на раздачу была одна колода. Зато дело лежало при ней целиком, никому не роздано: с той ночи у очага она носила его одна, в той же яме, где привыкла держать всё ценное. Вещи из ямы она сегодня выучилась доставать. По науке получалось, что и дело достают так же: по куску — и каждый кусок кладут туда, где ему законное место. Дверь — к мастеру. Счёт — к тому, кто умеет считать. Тяжесть — к той, что гнёт подковы на спор.

Четыре петли легли в ряд на рогожу. Одна пара рук у неё была своя. За остальными тремя предстояло сходить.

Свою петлю она примерила сразу — пришлась по плечу, как шитая на заказ.

Колоду ты украла одним движением мелка. С людьми этот номер не пройдёт. Людей берут по одному — штучный товар.

Глава 9. Первое дело

Брать Айра умела: кошельки, засовы, дверные колоды — всё это было прожито и понято. А вот людей брать до сих пор не доводилось. Раньше люди у неё шли по другим спискам — свидетели, покупатели, стража.

Поэтому к делу она подготовилась серьёзно. На каждого из троих она припасла заход и три довода — на случай, если заход не возьмёт. Доводы она сочиняла полночи, между второй петлёй и четвёртой, и среди них попадались очень приличные.

Ни один не понадобился. Никому.

Неблагодарные.

Тай нашлась у казарм Клинка. Сидела на приступке с миской, гоняла ложкой по дну что-то последнее и вела с соседями беседу — слышную, по скромной прикидке, до самых ворот.

— Есть дело, — Айра присела рядом. — Надо тяжёлое...

Миска опустела и встала на приступку. Тай поднялась — вся, сразу. Не «поговорить» позвали — работать. Ложку она при этом отложила, и это был жест высшего почтения.

— Наконец-то. Куда идти? Что нести? Это которое тяжёлое — очень или как всегда? Погоди, не отвечай. Сначала главное: до ужина управимся?

— После ужина начнём.

— Ну и правильно, — одобрила Тай. — На сытую спину и ноша легче. Я в сумерках подойду. Куда?

— К четвёртому сараю. От угла.

— Знаю его, — заверила Тай, у которой это означало, что теперь будет знать.

И пошла к казармам — договаривать соседям то, что не успела. А Айра осталась сидеть с тремя доводами на руках.

Готовила три довода. Три! Кому ты их теперь продашь, Айра? Разве что вон тому воробью — но у него, судя по морде, своих полно.

Первый человек занял столько времени, сколько заняла его миска. Айра встала и пошла за вторым.

В мастерскую она спустилась под вечер, когда полуподвал при кузне уже засветил свою лампу. Та горела за линзой, широко и жёлто, и от двери вся мастерская выглядела как жестяная игрушка, в которую вставили свечку.

Серак сидел за верстаком и перебирал дверную петлю. Не свою — чужую, из тех, что ему несли со всей академии: чинил он даром. Табурет у двери стоял свободный, как стоял все эти годы: железок на нём не держали.

Айра на него не села — дело было короткое.

— Принесу тебе сегодня одну вещь. В починку.

Серак довёл щуп до конца паза и только потом поднял голову. Вежливая улыбка была на месте — она у него всегда была на месте, как нос.

— Большую?

— Очень. Дубовую.

— Петли есть?

— Есть. В масляном тряпье, не тронуты.

— Хорошо, что в тряпье.

По голосу было ясно: полдела он уже понял. Вторые полдела, похоже, тоже — но спрашивать не станет.

Правило у них с прошлого года было простое и работало в обе стороны. Тем и было хорошо.

— К ночи привезём. Вернее, принесём.

— Место будет. — Он вернулся к петле, подумал и добавил ей в спину: — Носильщиков возьми толковых. Дуб глупых не любит.

Третий толковый ждал её в Архиве — и не знал об этом.

В отделе каталогов стоял тот час, когда читатели уже разошлись, а порядок ещё нет. Верен стоял на стремянке в две ступени и вставлял на место ящик с карточками. Две ступени делали его нескладность какой-то торжественной. Ящик шёл туго. Верен ему не грубил.

— Верен.

— Вы. — Верен не обернулся: своих он узнавал по голосу и был этим горд. — Одну минуту. Ящик семь-дробь-три не любит, когда его задвигают при посторонних.

Ящик, видимо, сделал исключение: вошёл. Верен спустился со стремянки и оправил рукава.

— Слушаю вас.

— Нужны руки. Сегодня, в сумерки. Перенести одну вещь — тяжёлую, дубовую, отсюда недалеко.

Верен поправил очки, хотя они не съезжали. Айра приготовилась к вопросам: что за вещь, по чьему распоряжению, отчего в сумерки.

— Меня, — уточнил Верен, — зовут таскать?

— Тебя.

— Тяжёлое.

— Очень.

Он выпрямился — самую малость, но у него это была целая осанка.

— Я приду. — С таким достоинством принимают не поручение, а чин. — Куда и к какому часу?

— Четвёртый сарай от угла, как стемнеет.

— Я буду раньше, — пообещал Верен и посмотрел на свои ладони — с сомнением, но без паники, как смотрят на инструмент, который ни разу не подводил, потому что ни разу не был в работе.

Уже на выходе Айра услышала, как за спиной выдвигается ящик — дальний, судя по звуку. И голос Верена, вежливо сообщающий кому-то невидимому:

— Хлопчатые не годятся. Дуб — это вам не фонды.

Три человека — три «да». Ни одного «зачем». Либо я очень хороша, либо им очень скучно жилось. Ладно. Пусть будет — я хороша, а им скучно: бери оптом, дешевле выйдет.

Обратно она шла через хозяйственный двор. Днём двор ещё не знал, что ему предстоит вечером, и жил обычным: гремел, ругался и сушил бельё.

У задней кухонной двери, на тёплом камне, сидел Арден и ел. Спокойно, неторопливо: все дела на свете у него кончились, осталось одно — и оно в миске.

— Арден. Вечером надо дверь перенести. Тяжёлую. Поможешь?

— Помогу, — отозвался Арден и подвинулся: садись, мол, места на двоих.

Она не села — до сумерек ещё хватало забот. Постояла, подождала вопросов: какую дверь, куда, почему он. Но Арден просто ел, и вопросов у него было не больше, чем у миски.

— В сумерки, у четвёртого сарая.

Арден кивнул.

Доводов на Ардена она не заготовила ни одного. Не понадобилось и тут.