— Ключи! — не выдержала Ним. — Настоящие гремят.

— Он бочку простучал, — вступился Тевр с уважением. — Я бы не догадался.

— Бочка его и выдала, — отрезала Виерна. — Настоящий сторож до бочки не доходит: у настоящего спина, ужин и тридцать лет службы. Вы сыграли сторожа, каким он должен быть. А люди — то, чем они стали. Дальше.

Дальше шла Ним — и с Ним наука споткнулась ещё на сборах.

Задание ей выпало — женщина без вещей: руки пустые, карманы пустые, ничего при себе. Ним кивнула и начала разгружаться. На лавку легли: платок. Второй платок. Жестяная коробочка. Огрызок грифеля. Моток суровой нитки. Свечной огарок. И что-то, завязанное в тряпицу и наотрез не пожелавшее быть опознанным. Гора росла, Ним всё не пустела. За раскопками следил уже весь подвал — про урок забыли.

— Это всё — с собой? — не выдержал Юст. — Каждый день?

— Это малый набор.

Разгрузившись, Ним пошла. Хватило её на три шага. На четвёртом она потянулась проверить карман — тот самый, что остался на лавке вместе со всем содержимым. Не нашла ни кармана, ни смысла жить дальше и встала посреди подвала.

— Не могу, — призналась она с достоинством. — Чувствую себя голой.

— Это и читается. С первого шага. Человек, у которого ничего нет, ходит иначе, чем человек, у которого всё отняли только что.

— Тогда я возьму запасную. — Ним вернулась к лавке и взяла из горы свёрнутый платок. — У меня с собой вторая.

— Личина — не вещь, адептка.

— У меня — вещь.

Спорить было бесполезно: у Ним было. В том числе и то, чего не бывает.

Тевру задание выпало зеркальное: человек, которому ничего не нужно. Тевр закрыл глаза, что-то внутри себя переставил — и пошёл: шаг мерный, взгляд поверх вещей, руки праздные. Мимо стеллажа с укладками — не покосился. Мимо горы Ним на лавке — не покосился, а это было уже выше человеческих сил: на гору Ним косился даже стеллаж. Смотрели заворожённо: получалось. До самого конца получалось — пока Юст, войдя во вкус, не спросил шёпотом, нет ли чего от мозолей.

— Есть, — отозвался Тевр и полез за пазуху раньше, чем вспомнил, кем идёт.

Человек, которому ничего не нужно, стоял посреди подвала, протягивал жестянку с мазью и не понимал, что сделал не так.

— Он же попросил, — объяснил Тевр.

— Вот. — В голосе Виерны послышалось едва ли не удовольствие. — Личину не пробивают силой — личину пробивают просьбой. Человек выдаёт себя не тем, что прячет, а тем, что делает не думая.

Его даже жалко. Стоит с мазью, как со вторым сердцем, — и его же сейчас будут учить, что сердце надо прятать глубже.

Кейра шла без задания — Виерна ей ничего не назвала, только кивнула.

С места поднималась девочка с косой, а первый шаг сделал уже кто-то другой. Шире её в плечах, тяжелее на полпуда: носки врозь, локти отставлены, голова чуть набок. Так ходит человек, которому всю жизнь уступают дорогу. И походка была не выдуманная — чья-то, до последней мелочи, вплоть до манеры на ходу поддёргивать рукав. Этот кто-то прошёл подвал насквозь, у двери кончился, и на место села Кейра.

Никто не взялся называть, чем она себя выдала: называть было нечего. И почему у неё так выходит, тоже никто не спросил. Виерна посмотрела на неё на вдох дольше, чем на остальных, и промолчала.

Последней шла Айра.

Ей выпало — староста курса из хорошего дома. Работа знакомая до зевоты, только изнанку её здесь знала она одна. Подбородок — на ноготь вверх, не выше: выше — уже вызов, а старостам вызов не по чину. Вес — на пятки: с пятки ходят люди, которым некуда спешить, спешат пусть должники. Взгляд — поверх голов, на ладонь выше любого лица: там, наверху, у хороших домов и живёт всё интересное. И главное — недовольство: привычное, ко всему сразу. Мир опять недотягивает, но староста никого не винит, староста давно привыкла.

Она прошла подвал из конца в конец, у двери остановилась, провела пальцем по косяку, поглядела на палец и вздохнула — коротко, с накопленной за поколения усталостью. И вернулась собой.

Юст предположил, что подбородок был на волос выше положенного. Ним нашла, что походка чистая, а вот пальцу на косяке не поверила: больно уж вовремя там нашлась пыль. Тевр сообщил, что ему всё понравилось.

— Не выдала ничем, — подвела итог Виерна. — Пыль на косяке была. Отметка высшая.

Три года эта наука кормила её и дважды спасала ей жизнь, а теперь за неё ставили отметку — высшую, в ведомость.

Дожила. Единственный предмет, который я знаю лучше преподавателя, — и тот мне зачтут по казённой графе. Может, ещё и грамоту дадут. За успехи в том, за что вешают.

— И последнее. — Все подобрались: последнее у Виерны всегда было главным. — Носить личину вас худо-бедно научат. Снимать — учитесь сами, и учитесь быстро. На сверке личин не носят: кто явится к стойкам в чужом, будет объяснять людям с формами, зачем оно ему, — а у людей с формами на такие объяснения есть отдельные помещения. Проверьте каждый, что на вас наросло за год и что вы уже не снимаете, потому что забыли, что надели. Всё. Ступайте.

К выходу потянулись задумчивые.

Айра выходила последней. У всех в этом подвале личина надета поверх человека: снял — а под ней тот самый человек, что и в бумагах.

А у неё — наоборот.

За верёвкой она пошла к Ним — вечером, после ужина, в тупичок у кладовой.

Тупичок был всё тот же: два человека в ширину, четыре в длину, дух сушёных яблок со времён закладки стен. Зеркало висело на своём гвозде. У Ним даже тупички делались обжитыми — талант, которому Айра втайне завидовала больше, чем всем дарам всех трёх факультетов.

— Мне нужно сорок локтей бечёвки. Хорошей. И войлока на подкладки, четыре куска.

Ним не спросила зачем. Ним вообще не задавала рабочих вопросов — вежливость мастериц, заведённая ещё у стоек и крепче любой клятвы. Смерила Айру взглядом, будто заявку, и вынесла из кладовой моток, новый, вощёный. Войлок нашёлся тут же.

— Вернёшь моток, — сказала Ним. — Бечёвку не обещай, бечёвка расходная. Моток верни.

— Верну.

Ним кивнула и вдруг добавила — без перехода:

— Я свои восемь мест разобрала.

Айра осторожно промолчала. Про восемь заначек Ним по академии ходили легенды, и сама Ним их не опровергала: дурная слава, видно, отваживает любопытных лучше замка.

— Совсем?

— Совсем. — В голосе Ним прозвучало спокойствие полководца, сдавшего крепость по собственному плану. — Перед сверкой не прячут, Сол. Перед сверкой раздают. Спрятанное найдут — на то и сверка. А розданное искать не станут: оно лежит у людей, у которых ему положено лежать. Иголки мои — у швеи. Воск — у кастелянши. Второй ремень — на конюшне, и конюх уверен, что это его ремень, и пусть: уверенность — тоже сохранность. В день сверки у меня нет ничего. Спросят — покажу: пусто. А через месяц всё вернётся само.

— Само?

— Люди возвращают чужое охотнее, чем отдают своё. Это наука не моя, бабкина. Она говорила: хочешь сберечь — отдай в долг. Долг помнят двое, а заначку — один, и этот один смертен.

Айра стояла с мотком под локтем и чувствовала себя первокурсницей на чужой лекции. Эта девочка с косой додумалась до того, что переворачивало первую заповедь её жизни: не прятать от мира — рассовать по миру, чтобы мир сам и сторожил. Оставалось одно: немедленно эту науку украсть.

Учись, Айра. Ты прятала вещи от людей. А надо — среди людей. Разница та же, что между ямой и менялой, и менялу, что характерно, придумала не ты.

— Спасибо, — сказала она вслух. И уже на выходе не удержалась: — Ним. А если сверка спросит, откуда у швеи твои иголки?

— Не спросит. — Ним поправила зеркало на гвозде, хотя оно не кривилось. — Иголки у швеи вопросов не вызывают. Вопросы вызывают иголки у тех, кому шить нечего.

И этой фразой можно было закрывать любую академию — всё равно ничему более важному тут не научат.

К сараю она возвращалась в сумерках — с мотком под рукой и войлоком за пазухой.

Хозяйственный двор отходил ко сну: у колодца добирали воду на утро, от кухни тянуло остывшим подом. У конюшен ей навстречу выступил из тени сторож — шагом неспешным, будто этот круг у него тридцатый год. Фонарь он держал не для себя — для службы: светил не туда, куда смотрел, а куда положено.