Куда идти за ответом, она тоже знала. Ответы в этом заведении водились в одном месте — на полках, за замком и швом.

Ночью у неё была назначена встреча с архивом.

Архив об этом пока не знал.

Глава 13. Закрытый фонд

Вечер прокатился по заведённому. В семь — приёмная: маятник, перо за дверью, роспись в журнале. На подоконнике приёмной спала Дисциплина, свернувшись против часовой стрелки, — к морозу. Мороз стоял и так, вторую неделю, но Дисциплине было виднее. За весь час из кабинета не сказали ни слова, и её это устроило: слов у неё сегодня не осталось даже на журнал. Она отсидела своё, вписала «убытие» и вернулась к себе — ждать отбоя.

Сухарь, с вечера отложенный на после вылазки, к её возвращению уже отсутствовал: на его месте не осталось даже крошек. Кот сидел на подоконнике и смотрел в окно с видом существа, которое к столу не подходило вовсе.

— Это был мой походный, — сказала Айра.

Кот не обернулся. Весь его затылок говорил: не было тут никакого сухаря.

Надо было тебя всё-таки Убытком назвать.

До отбоя она пролежала одетой поверх одеяла, слушая, как стихает крыло.

Когда крыло стихло совсем, она поднялась и пошла в архив.

Ночью Архив запирали, а сверх замка на створки клали шов — настоящую нить, суровую, прошитую насквозь через обе створки косой стежкой и белевшую с обеих сторон, как след мела. Айра видела её дважды, днём, краем глаза. Днём шов лежал распущенный, вечером его затягивали. Кто затягивал — она не выясняла: спрашивать про такое у первого курса не принято, а лезть с вопросом значило объяснить, зачем спрашиваешь. Да и вопросы, как любил напоминать Отт, — запрещены.

Она постояла перед дверьми, разглядывая стежку.

Стежка была тугая, с двойным узлом на каждом конце, и вязали её против глаза: не нить прятали — узлы. Чтобы не прочли, не нашли, не подобрали. Против глаза, который смотрит светом.

А я смотрю не светом.

Сперва — замок. Он был казённый, знакомого нрава и сдался её рукам за десяток вдохов. Щелчок она придержала пальцем. Замок был полдела. Шов замками не берётся: раскрой она створку как есть — стежка лопнет, и к утру об этом будет знать всё, чему положено знать.

Айра позвала.

Тьма отозвалась не сразу — она вообще ничего не делала быстро, — но отозвалась: мир мигнул и ушёл за стекло, гул ночного корпуса умер, и в сухой выстуженной тишине остались только очертания. Дверь стала очертанием. А шов на ней — узлами. Каждый лежал перед ней раскрытый, до последней петли, как лежит чужая работа перед швеёй, если посадить швею с изнанки.

Она распустила его. Не порвала — распустила: узел за узлом, чужим порядком, запоминая пальцами, как что лежало. Проскользнула в створку. Затянула за собой — петля в петлю, след в след, двойные узлы по концам, всё как было. И заперла замок изнутри: незапертая дверь кричит громче любого шва.

С той стороны тьма отпустила — сама, без спроса, как всегда. Глаза засаднило, будто их натёрли песком, в висках зазвенело — и не стихло: звон остался жить за ухом, тонкий, как комар в тёмной комнате. Она подождала, пока уймётся. Не унялось.

Дорого. Ну да которую ночь не сплю — откуда взяться дешёвому.

Айра постояла, привыкая, и в темноте между стеллажами сама собой перевернулась страница.

Тихо, буднично, будто читали и отвлеклись.

Она посмотрела туда. Ничего. Ни огонька, ни человека, ни сквозняка — окна на ночь глухие.

Айра пожелала темноте доброй ночи — про себя, вежливо, как желают тому, с кем не хочется знакомиться ближе, — и пошла на свет.

На втором ярусе, в глубине, кто-то работал.

Она услышала это раньше, чем ступила на лестницу: шарканье, скрип, мерный стук — книга легла на книгу. Свет горел выше, на третьем, — там, судя по всему, и сидел тот, к кому она шла. А работали на втором, в темноте, и по всем её раскладам работать там было некому.

Айра подобралась ближе — своим шагом, которого не слышно.

Между стеллажами, в отсвете верхней лампы, стоял спиной к ней сухой сгорбленный старик в казённом фартуке и разбирал свитки: брал с тележки, подносил к самым глазам — хотя разглядеть в таких потёмках нельзя было ничего, — ухал, одобрительно или нет, не разобрать, и ставил на полку. Работал он медленно и очень тщательно. На третьем свитке у него отвалилась кисть — стукнула о полку, деревянно, — и он, не прерываясь, подобрал её другой рукой, приставил на место, покрутил, проверяя, и взял следующий свиток.

Айра постояла очень тихо.

Потом отступила — шаг, ещё шаг, не поворачиваясь спиной, — и поднялась на третий ярус несколько быстрее, чем собиралась.

Снизу вслед ей задумчиво ухнули. Переспрашивать она не стала.

Верен сидел на полу, между стеллажом и лестницей, обложенный ящиками картотеки, и был он там законно: у Архива свои полуночники, и на них смотрят снисходительно, как на пьющих поваров, — работа идёт, и ладно. Рядом на подставке горела лампа под зелёным колпаком.

— Вы всё-таки пришли. — Верен не обернулся. — Я на это надеялся и потому не стал ложиться.

— Как ты понял, что это я?

— Я не понял. — Тут он всё-таки обернулся, и очки у него сползли. — Я предположил. Если бы это был кто-то другой, я бы уже объяснялся.

— Внизу, — Айра показала большим пальцем через плечо, — кто-то раскладывает свитки.

— А. — Верен даже не встревожился. — Это Мортимер. Смотритель. Он тут дольше всех.

— У него рука отвалилась.

— Бывает. — Верен кивнул со знанием дела. — Он её всегда находит. Один раз искали всем архивом — за ящик закатилась... — Он сообразил, что рассказывает не то, и поправился: — Мортимер — лучший смотритель за триста лет. Так все говорят.

— Верен. Он живой?

— Официально жив и годен к работе, — сказал Верен с достоинством. — А так говорят, он умер на службе. Давно, никто уже не скажет когда. А бумагу об увольнении в связи со смертью ему подписать забыли, и с работы его, выходит, никто не отпускал. Ну, он полежал — и вернулся. Раскладывает. — Верен подумал и прибавил честно: — Точнее его истории не знает никто. Спрашивали. Он что-то промычал и, кажется, попытался вскрыть мне череп.

Здесь даже смерть — не уважительная причина. Буду иметь в виду.

Он сдвинулся, освобождая ей угол ящика — жест был машинальный и удивительно уютный.

— У нас есть вопрос. — Он подобрал под себя ногу. — Помните? Не «убивает без раны», а «вытягивает, до дна, и продолжает после смерти». Я его задал.

— Кому?

— Каталогу. — Верен произнёс это так, как другие говорят «начальству». — Я же объяснял: без вопроса он молчит. А с хорошим вопросом — говорит, только по-своему. Я подал его три дня назад. Сегодня к вечеру он ответил.

Он положил ей на колени карточку.

Карточка была старая, обтёрханная по краям, и рукой, которая давно умерла, на ней значилась короткая запись. Название — одно слово, которого Айра не знала. Ниже — описание в две строки, и вот их она прочла медленно, всеми буквами.

При касании тянет из живого жизненную нить — непрерывно, без меры и насыщения. Смерть тяги не пресекает: нить выбирается до конца.

Вещь пила. Не убивала — пила: смерть на этой карточке шла не итогом, а сноской.

Холод пришёл в затылок раньше мысли, и мысль догнала его уже на месте.

На приёме, между вином и поклонами, что-то тянуло к себе тепло из набитой залы — тихо, деловито, не останавливаясь. Она шла на это сквозь чужие спины — и не догнала.

Оно было там. Оно ходило по зале в чьём-то кармане — мимо Совета, мимо свиты, мимо сладкого стола. И ело.

Внизу карточки, поперёк, стояла казённая помета: изъят из оборота. И дата.

— Этим его и убили, — сказала Айра.

— Я тоже так подумал. — Верен помолчал. — Их таких сделали девять. Тридцать лет назад, при старом Совете, все девять собрали под замок и переписали, и с тех пор каждый год их положено пересчитывать. — Он снял очки. Протёр. Надел. — Я нашёл ведомость пересчёта. Позапрошлогоднюю. Девять из девяти на месте.