Она думала вот что.

В день приезда, в галерее, он ей уже всё сказал — между двумя любезностями, тем же приятным голосом. Что имя её попадается в осенних бумагах чаще, чем следовало бы. Что странностей за ней набралось на хорошую стопку и ни одна почему-то не выросла в крупную. Странностям, сказал он тогда, кто-то мешал расти. Заботливо. С самого верха.

Тогда она услышала это как угрозу себе и полдня ходила, оглядываясь.

Теперь, глядя на две папки, уложенные по линейке, она услышала иначе.

Он собирал не её.

Он собирал то, что кто-то её прикрывал.

Вот и Серака он гонял два часа не про Дайна — про осень: что чинил, кому чинил, отчего не чинил. Не Серак был ему нужен. Ему нужна была осень, в которой чьи-то странности так и не доросли до бумаги.

Я не дичь. Я кирпичик в чьём-то деле.

От этой мысли стало не легче, а хуже. Дичь хотя бы бегает. Кирпич лежит там, куда его положили, и участвует в постройке молча.

— Вы задумались, — заметил Никандр.

— Считаю, — честно сказала Айра. — У меня привычка.

— Похвальная. — Он помолчал и вдруг отодвинул обе папки от себя — на ладонь, будто они мешали. — Знаете что, адептка. Давайте я скажу прямо. Мне так проще, а вам честнее, и я, признаться, устал разговаривать намёками с людьми, которые намёков всё равно не понимают.

Айра держала лицо и держала руки: обе на коленях, как учили. Это помогало.

— Ваш ректор ведёт свою игру. Не мелкую. Я не знаю какую — пока не знаю, — но бумаги под ней стонут, а бумаги, адептка, врать не умеют, врут только люди над ними. Совету это не нравится. Совет вообще не любит, когда в дальней вотчине заводится собственная воля.

Он сказал это спокойно, без нажима, тем самым голосом, каким люди говорят чистую правду и тем окончательно тебя обезоруживают.

— А ему вы это говорили?

— Дважды. — Никандр не поморщился даже. — В первый раз он поблагодарил за откровенность. Во второй предложил чаю.

Узнаю.

— А на прошлой неделе у вас тут умер мальчик. — Никандр не изменил тона ни на волос. — Я не утверждаю, что одно связано с другим. Я вообще ничего не утверждаю, у меня для утверждений есть процедуры. Я говорю только, что там, где кто-то ведёт свою игру, люди начинают умирать. Невинные люди. Так бывает. Чаще, чем хотелось бы.

Он помолчал и прибавил — буднично, как о подвозе дров:

— Дело, впрочем, закрыто. Несчастный случай, заключение подписано, семья уведомлена. Мне остаётся сверить процедуры, и я сверяю. Медленно: тороплюсь я только когда велят, а мне не велели.

В кабинете стало очень тихо. Слышно было, как в галерее за стеной кто-то прошёл и не остановился.

— Господин куратор. — Голос она выбрала самый ученический из своих. — А мне вы это всё зачем говорите?

Никандр поднял брови. И засмеялся — уже совсем коротко, одним выдохом.

— И правда, — сказал он. — Что же это я вам говорю. Вы же просто первокурсница.

Он поднялся, забрал со стола толстую папку и сунул под мышку. Тонкая осталась лежать где лежала.

— Идите, адептка. Идите.

Она уже взялась за ручку двери, когда он проговорил — не окликом, вполголоса, с тем расчётом, чтобы она успела обернуться:

— А понадобится сказать что-нибудь, чего не должно оказаться в бумагах, — приходите. У меня получается не записывать. Этому, знаете, тоже учатся.

— Учту.

Дверь она за собой прикрыла аккуратно и в коридоре простояла лишний вдох.

Толстую папку он унёс под мышкой. Тонкую оставил на столе — в чужом кабинете, за незапертой дверью, посреди заведения, где всякий второй умеет открывать не своё.

Значит, брать там пока нечего.

Дело завели, а класть в него ещё не начали. Сидит человек и ждёт, когда ему принесут первый лист.

Он не оговорился.

Человек, который за эти дни не обронил лишнего слова ни перед деканом, ни перед ректором, не проговаривается перед первокурсницей на четвёртый. Он вложил ей это в руки нарочно — так подкидывают в чужой карман, чтобы потом при всех и найти.

И оно уже работало.

Потому что какую игру ведёт ректор, Айра знала. Игра сидела у него в приёмной каждый вечер с семи до восьми, расписывалась в журнале и звалась чужим именем.

А мальчик умер на прошлой неделе.

Связи не было. Она проверила дважды, спокойно и честно, как проверяют, нет ли за спиной хвоста. Дайна она не знала, Дайн не знал её, и между ними не лежало ничего, кроме одного факультета и одной цепочки следов по снегу.

Связи не было — а мысль осталась. Такие мысли не выбрасываются. Их можно только занести в счёт и жить с ними дальше.

Она пошла вниз, зачем-то считая ступени.

На втором десятке её нагнал Кельв — большой, красный, с плаца, в накинутой поверх формы шубе и с полотенцем через плечо, — и счёт пропал.

— Сол. — Он посторонился, пропуская, и посторонился широко: с его размерами это была вежливость. — Ты завтра на общем практикуме?

— Если доживу до завтра.

— Доживи. — Он сказал это без всякого второго дна, как говорят про погоду. — Брек ставит парные. Меня опять поставят с тем, кого я нечаянно уроню. Мне бы кого-нибудь, кто увернётся.

— Я умею уворачиваться.

— Знаю. — Кельв качнул полотенцем. — Видел.

И пошёл вниз, тяжело и довольно, размахивая полотенцем, — человек, у которого на вечер было запланировано горячее и сон.

Пролётом ниже ждала Лирна.

То есть не ждала — стояла у окна и смотрела во двор, а когда Айра поравнялась, отделилась от подоконника и пошла рядом, шаг в шаг, будто им было по пути. Держала она себя, как на приёме: аккуратно, ухоженно и совершенно нежило — работа, а не лицо.

Они прошли так пролёт. Лирна молчала. Айра тоже — у неё был свой уговор с этой девушкой, старый, ещё с осени: никто никому ничего. Их молчаливый сговор.

На повороте Лирна сунула ей в руку сложенный вчетверо лист и свернула в боковой коридор — не попрощавшись, не замедлившись, не посмотрев.

Лист ушёл за пазуху. Разворачивать чужие бумаги на чужих лестницах её отучили раньше, чем выучили читать.

У себя она заперла дверь на оборот, села на кровать и только тогда развернула.

Выписка. Писано от руки, аккуратно, без единой помарки: столбик имён, при каждом — курс, дата и одна и та же формула. Отчислен по состоянию здоровья.

Девятнадцать строк.

Она пересчитала дважды: первый раз просто так, второй — потому что девятнадцать было слишком похоже на ответ.

Ни записки. Ни подписи. Ни единого слова о том, зачем.

Уговор был — никто никому ничего. И теперь ты его нарушаешь. Зачем?

Она смотрела на лист долго. Девятнадцать человек за десять лет уехали из этих стен по здоровью — и ни один, судя по всему, не написал потом ни строчки. Ренн Сол в списке стоял четырнадцатым. Ему было девятнадцать, и он умер летом за тысячу вёрст отсюда, в пограничном городке, откуда бумага шла до них четыре месяца.

И ещё одно не давало листу лечь на место. У Верена было девятнадцать — «по семейным обстоятельствам», за пять лет: он выложил это за ужином, как цену. Здесь — девятнадцать «по здоровью», за десять. Слова другие, срок другой, число одно.

Либо у здешних писарей это любимая цифра. Либо список один — просто его переписывали дважды: разными словами, для разных глаз.

Как бы ей ни хотелось поверить в «проклятие числа девятнадцать», правда всегда оказывалась скучной и жестокой.

Кот перетёк с кровати на стол и лёг поперёк списка, всей тушей, обстоятельно.

— Уйди.

Кот не ушёл.

— Это улика.

Судя по всему, теперь это была подстилка.

— Лежи, — разрешила она Коту. — До ночи ему всё равно лежать без дела.

До ночи оставалось дожить, и прожила она его как положено: проверила лезвие в манжете, перевязала волосок на шпингалете, отложила сухарь на после вылазки — ночная работа любит, чтобы её ждала еда, — и выучила наизусть обе девятнадцатки — ту, что от Лирны, и ту, что от Верена, — по именам, курсам и датам. Бумаге такое не доверяют, а из её головы ещё никто ничего не выкрал.