Отт вышел из Корпуса с листом на отлёте, как выходил на всё, что подъезжало к воротам, и дошёл до белой черты со своей стороны, и встал.

— Куратор Отт. — Никандр наклонил голову. — Я к ректору.

— Ректора нет, — ответил Отт. — Его сняли. При мне. Одиннадцать… — он поглядел в лист, — восемнадцать дней назад.

Никандр кивнул, не спеша: Отт сказал ровно то, что от него ждали, и ничего лишнего. Потом Никандр посмотрел поверх Отта, через двор, на поленницу, где стоял без плаща человек с поленом в руках, и на пустые сани при нём, и на кошку на санях, и снова на Отта.

— Ну тогда, — сказал Никандр Валь-Т, — я к ректору, которого нет.

Глава 20. Условия

К обеду выяснилось, что ночью академия вышла из ворот.

Так говорили в городе, и в город это дошло раньше Никандра: он ехал мимо корчмы у моста, и у корчмы ему рассказали всё, не спросив, кто он и куда, да и хочет ли он слушать это самоё «всё» его тоже не спрашивали.

Айра узнала об этом в столовой, между супом и хлебом, потому что Никандр сел за стол Тени, как садятся за любой стол, где есть место, и пересказал. По порядку, как ему рассказывали, ничего не убавляя: человек ехал долго, и всё это у него накопилось.

— Начали с того, почему академию закрыли, — говорил он, ломая хлеб. — В академии ожили каменные стражи. Все разом. И дали под зад очень важному лорду. Какому, не сошлись: одни говорят, самому Дейрусу, другие — что Дейруса не пнёшь, он сам кого хочешь. Сошлись на том, что лорд был важный и летел далеко.

Айра при этом была. Камень вышел из ниши один, с мечом, и никого не пинал: он сказал «убирайтесь», и вежливые убрались сами. Городу этого, видно, показалось мало, и город дописал ногу. Город всегда дописывает ногу.

— Дальше про ректора. Ректора Совет увёз в столицу, а ректор не поехал. Так и говорят: увезли, а он не поехал. Как это вышло, не объясняют. Остался, говорят, при дровах, и дрова с тех пор у него не кончаются.

Ивар на своём конце стола ел и головы не поднял. Дрова у него, между прочим, кончались, как у всех.

— Потом про Совет. Совет стоит под стенами который день, потому что академия не отдаёт ему девицу. Тут расходятся: в корчме говорили «ведьму», у моста — «невесту», а один человек сказал «ведьму-невесту» и был, по-моему, ближе всех к истине, потому что не выбирал.

Тай прыснула в миску. Айра не прыснула. Ей хотелось спросить, чью невесту, но ей было всё равно. Ну, почти.

— И наконец про ночь. Ночью академия вышла из ворот. Вся, невидимая: там теперь все невидимые, это в городе знают точно. Увели у Совета обоз, лошадей и, я цитирую, казну. Сани, говорят, ушли сами: в академии научили сани ходить. А Благородные, прибавили мне отдельно, тут ни при чём. Благородные на тракте работают, с понятием, и на Совет им наплевать.

Айра тащила эти сани в постромках. Сани сами не ходили. Сани, если по-честному, и с ней-то ходили еле-еле. А Благородные, которые ни при чём, увели у Совета лошадей у неё на глазах и ушли со своими принципами, и город теперь за них заступался, сам того не зная. Вот это, пожалуй, и называется слава: когда за тебя врут бесплатно.

— Спрашивали, не оттуда ли я, — закончил Никандр. — Я сказал, что туда. Мне посоветовали держать лошадь при себе.

— А вы?

— А я оставил её у Совета. Совету лошадь нужнее, у него теперь недостача.

Суп был пшённый, с луком, и Никандр ел его не спеша и не отрываясь: в дороге он, похоже, не завтракал. Плащ он повесил на гвоздь у двери, как свой. Сапоги у него были дорожные и стоптанные снаружи: он ходил больше, чем ездил, а Совет столько не ходит. Айра глядела на него через стол и никак не могла решить, чего в нём больше: человека, который приехал по делу, или человека, который просто приехал и рад горячему. Если судить по ложке, второго было больше. Если по тому, что он ел за столом Тени, а не у раздачи, первое тоже никуда не делось.

Совет за нашим столом ест наш суп. Марга, если ты это видишь, я тут ни при чём.

Марга это видела. Марга стояла за раздачей, черпак в руке, и глядела на куратора, пока он ел. Доест, тогда и решит.

Тай подошла с миской. Это была вторая миска, с горкой, и она поставила её перед Никандром, не спросив, хочет ли он.

— В Совете плохо кормят, — объяснила Тай. — Я видела, как они у прутьев едят. Будто им жалко. Вы у нас три дня хотя бы поживите, вас выправить надо.

— Меня не кормили в Совете. Я ехал.

— Вот я и говорю.

Тай села рядом. Не напротив, а рядом, и лавка это почувствовала, и Никандр, надо отдать ему должное, не отодвинулся, только расстегнул ворот. И поглядел на неё: печка сама пришла и села, и с этим, видимо, надо было жить.

— Я вас помню, — сообщила Тай. — Вы зимой приезжали. Прошлой. Вы тогда всё бумаги смотрели, а я думала, вы нас всех вывезете.

— Я тогда тоже так думал. Не вышло.

— А сейчас?

— Сейчас у меня нет бумаг. — Он показал руки. Руки были пустые. — Смотреть нечего.

Тай это одобрила: сначала лицом, потом уже словами, а слова вышли про другое, потому что у Тай всякая мысль приходила в компании двух следующих.

— Так. Про ночь. — Она положила локти на стол, и стол под локтями заходил. — Я тоже собрала, что говорят. У нас. У прутьев говорят, что нас было двенадцать и что мы невидимые. Это они нас с Архивом путают, Архив-то и правда невидимый, только Архив ночью спал, я проверяла. Конюх говорит, что сани увела смотрительница одна, а сундуки унесла на себе, потому что смотрительница такая. Юст говорит, что расписался за сани, а про сундуки в бумаге ничего не стояло, и очень из-за этого переживает: выходит, кто-то взял без бумаги, а у нас так не делают. А в городе, вы говорите, мы вышли из ворот и сани у нас сами ходят. — Тай подумала. — Двенадцать, невидимые, сани сами ходят. Нам название нужно.

— Нам не нужно название, — отозвалась Айра.

— Всем нужно название. У Благородных бандитов с тракта есть, а у нас нет. — Тай повернулась к Никандру, потому что Никандр был свежий человек и мог рассудить. — «Ночные»? Скучно. «Тень» и так Тень. «Двенадцать невидимых»?

— Сколько вас было? — спросил Никандр.

— Это неважно. Важно, как звучит.

Никандр доедал вторую миску и, кажется, обдумывал «Двенадцать невидимых» всерьёз. Айра за это время успела понять две вещи. Первая: за прутьями думали, что она обчистила Совет, и это было наполовину так. Вторая: в городе думали, что академия вышла из ворот, и это было целиком не так, но именно в это верили лучше всего. Легенда, как всегда, взяла больше, чем было. На улице таких, кто сам про себя рассказывает, не любят: за них расскажут другие, и расскажут страшнее.

Ну вот и рассказали. Двенадцать невидимых. Сундуки на себе. Я, между прочим, тащила сани в постромках, как лошадь, и никто про это не говорит. Лошадь никому не интересна. Интересны сундуки.

К столу подошёл Отт, с листом. Он остановился напротив куратора Совета и поглядел не на него, а в лист: всё, что появлялось в академии без предупреждения, Отт первым делом искал там.

— Куратор Валь-Т. Вы значитесь у меня на довольствии. С сегодняшнего обеда.

— Благодарю.

— По графе «прочее».

Никандр поднял голову.

— Почему прочее?

— Совет у меня не значится. Гости не значатся: гостей у нас теперь не бывает. Ректор, к которому вы приехали, не значится. — Отт перевернул лист, поискал на обороте и не нашёл. — Остаётся прочее.

— Прочее, — согласился Никандр. Он подумал и прибавил: — Мне подходит.

Отт ушёл к столу Клинка, где сидели трое и где ему тоже, видимо, требовалось что-то отметить. Тай проводила его взглядом, полным глубокого уважения, какое у неё бывало к людям, которые делают непонятное и не смущаются.

— Он и меня однажды в «прочее» записал, — сообщила она Никандру. — Когда я половник в лекарскую унесла. Половник, сказал, значится по кухне, а я его отнесла в лекарскую, и он стал прочее. Я потом три дня ходила как прочее. Мне понравилось.