— Средняя пошла, — сказал он. Не Сарну, печи. — Три года ленилась. А тут пошла.

Потом взял из охапки у двери полено, повертел, понюхал, как Скарб.

— С берега. Таких у меня не бывало.

Положил полено обратно и ушёл к себе в котельную, к своим. О Сарне ни слова. Людей истопник и раньше не запоминал, а этого, похоже, решил не запоминать нарочно.

Айра ушла следом. Четвёртый печникам не нужен тем более.

Тай спала.

Она спала за столом Тени, положив голову на руки, и половник лежал рядом с ней, как ложка. Две ночи она грела крыло собой, обе без матери, потому что мать грела поварню, и теперь, когда в Корпусе затопили, жар из неё ушёл, как из печи, когда дрова сгорели дотла. Она спала так крепко, что не проснулась, когда Айра отодвинула от неё половник, чтобы не упал, и не проснулась, когда Марга накрыла её своим платком. Под платком Тай стала похожа на пирог, который оставили дойти, и Марга, надо думать, так это и понимала. Пар от Тай не шёл. Первый раз за зиму.

Спи. Тебя сменили. Сменили печником с чужим топором и с лицом, которое не запоминают. Хуже, чем ты, зато он не спит.

Дрова Скарб принимал сам, ещё утром, пока Гурт не уехал.

Обошёл телегу, а рядом стоял Кессельроде с двумя пустыми вёдрами и ждал, когда Скарб кончит, чтобы носить. Скарб взял верхнее полено, повертел, понюхал и положил обратно с той стороны, где лежали свои. Полено тут же съехало на снег. Кессельроде поднял его и положил на место, не спросив, почему оно съехало: он уже знал, что спрашивать не положено, а Кот на поленнице знал, что чернь и не увидит. Он же, как истинное начальство, создавал черни работу на пустом месте.

— Хорошие. — Это была самая длинная похвала, какую она от него слышала.

— С озера.

— Я не спрашиваю, откуда. Я вижу, что горят.

Кессельроде носил воду в поварню уже, наверное, в двадцатый раз. Марга принимала вёдра и говорила «полные», и он говорил «полные», и на этом их разговор кончался, и Айра думала, что за один день Кессельроде выучил о черни больше, чем она за три года на улице: носить, молчать, на «ещё раз» не спорить. И ещё одно, чему она его не учила и учить не собиралась: ждать, пока примут.

К вечеру Марга вынесла котёл второй раз.

Второй день подряд, тем же порядком: Торп и Юст на шесте, Марга с черпаком, Тай впереди с половником, уже проснувшаяся, злая со сна и оттого ещё более полезная. Поставили у прутьев. Пар пошёл через черту.

Серых у черты стояло трое.

Айра сосчитала их дважды, потому что с первого раза не поверила. Старший с листом и двое при нём. Вика, того молодого, что вчера пил у прутьев из кружки Марги, не было. На поперечном пруте ворот, там, где он вчера её поставил, стояла глиняная кружка с отбитым краем, пустая: допил. Прут рядом с кружкой был голый, без ладони, и от этого он казался холоднее, чем был.

— Горячее. — Марга через прутья, как вчера. — На четверых.

Старший посмотрел на лист.

— Не положено.

— Вчера было положено.

— Вчера было вчера.

Он сказал это без всякого выражения, будто строку из листа, и двое при нём не шевельнулись: не подошли, смотрели в снег. Вчера они ели из этого котла, обжигаясь, а сегодня стояли в шаге от него и смотрели в снег, и Айра поняла, что они уже видели то, чего она ещё не видела.

— Где Вик? — спросила Марга.

— Вик на уточнении.

Тай повернулась к Айре. Не к Марге и не к серым, к ней, потому что перевода ждала от неё.

— Он же ел.

— Вот поэтому. Не положено нам.

Больше она ничего не сказала, и Тай, кажется, не поняла, но переспрашивать не стала: по голосу у Айры вышло так, что переспрашивать не хотелось. На уточнение две недели назад увезли Тиллу, которая по бумагам давно умерла, и обратно не привезли. Это она сказала себе, а не Тай, простыми словами, теми же, какими говорил куратор, и от простоты этих слов ей стало холоднее, чем от прута.

Тут карета без герба тронулась.

Первый раз за два дня. Айра слышала, как колёса взяли снег, и звук этот был чужой: она успела привыкнуть, что карета стоит. Кучер сидел на козлах, лошади дышали. Дверца была закрыта, и за дверцей, у окошка, сидели двое. Куратор Дейрус, в шапке, лицом к дороге. И рядом, у другого окошка, лицом к воротам, серый плащ, молодой. Он глядел на ворота, и на котёл, и на кружку на пруте, и, кажется, хотел приложить ладонь к стеклу, как прикладывал к дереву, но не приложил. Своих ему спрашивать не полагалось, это она помнила ещё по столбам. Про себя, выходит, тоже.

Карета развернулась на дороге и пошла в туман. Вниз, к столбам, в столицу. Стихоплёт не повернул головы: карета не входила, значит, и не выходила. Архе у своего костра не встал. Остальные серые между кострами перестали ходить и стояли на месте, пока скрип не смолк в тумане.

Ивар стоял у камня, как в день исхода, без плаща, и глядел вслед карете, не отводя глаз. Айра подошла и встала рядом, где стояла всегда, по другую сторону камня.

— Он поехал за третьим словом, — сказал Ивар негромко. — Первое было «отдайте». Второе «закрыть». Третье будет «судить». Я это знал. Я не знал, что он возьмёт с собой кого-то, кто ел у наших ворот.

— Вик ничего не сделал.

— Вик ел. — Ивар помолчал. — Для Совета это поступок. Для меня тоже. Только мы с Советом зовём его по-разному.

Марга у прутьев поставила черпак в котёл, постояла, потом протянула руку через прутья, сняла с поперечного прута глиняную кружку с отбитым краем, поглядела в неё и не понесла обратно. Поставила на место. На тот же прут, тем же боком.

— Пусть стоит, — сказала Марга. — Он вернёт.

Глава 17. Когда

Наутро вся академия знала, что смотрительница ночью уехала за дровами с вычеркнутым лордом. Вдвоём.

Айра узнала это последней, у поленницы, от Торпа. Узнала бы и раньше, если бы не проспала: первый раз за зиму в крыле Тени было тепло, а в тепле, как выяснилось, спится так, что просыпаешь собственные сплетни.

— Вдвоём, — говорил Торп конюху. Он носил дрова с озёрной кучи к поленнице охапками и рассказывал между охапками, потому что с охапкой говорить неудобно, а молчать Торп не умел вовсе. — Ночью. Задними воротцами. Она и лорд, который вычеркнутый. Я сам видел.

— Ты откуда видел? — спросил конюх. Он пришёл за дровами для конюшни с санками и не спешил: сплетня, как-никак, грела лучше дров.

— Оттуда и видел. Я там был.

Ивар складывал дрова. Он стоял у поленницы, где стоял всякое утро с тех пор, как его сняли: без плаща, полено к полену, спиной к воротам, и на разговор не оборачивался. Айра подошла, взяла из кучи полено и подала. Он взял, не глядя. Так у них шло третье утро: она подаёт, он кладёт, и это было им вместо «доброго утра».

— Вас было пятеро, — поправил Ивар, не оборачиваясь. — Вы были четвёртым.

Торп остановился с охапкой.

— Пятеро?

— Гурт. Печник. Лорд. Вы. — Ивар положил полено. — И смотрительница. Она отпирала ворота.

Торп стал считать. Это было видно: губы шевелились, охапка ходила вверх-вниз, пальцы под охапкой были заняты, и считать пришлось поленьями, но он досчитал.

— Впятером, — согласился он. — Впятером тоже складно. — И, подумав, прибавил самое главное, то, ради чего, видно, и рассказывал: — Только вы всю ночь у воротец стояли. Это я тоже видел. Снегу на вас было вот.

Он показал на себе, свободной рукой, докуда. Вышло по самые плечи.

— Это верно, — отозвался Ивар и взял следующее полено.

Конюх увёз санки, Торп понёс охапку, и к обеду по академии ходили уже две версии. Первая: смотрительница ездила за дровами впятером, с лордом, мельником, печником и ещё кем-то. Вторая: Сам всю ночь простоял в снегу у задних воротец. Вторая ходила быстрее, и это, если разобраться, было понятно. Впятером за дровами, вроде бы, ездят все. А в снегу до плеч стоят не все.

Три года я училась быть незаметной. Три года, между прочим, каждый день. И вот за одну ночь стала сплетней. Даже не своей: в этой сплетне я не главная. Главный тут снег на плечах. Ладно. У меня и без снега дел хватает. Половник, например.