— Ему-то скажи.

— Скажу. Потом. Когда научится.

И на третьем разе его перехватил Брек.

Клинок Брек в этот день вывел к воротам. Не на плац, а прямо к черте, к камню, на снег, где два ряда вместо трёх встали лицом к лагерю и спиной к Корпусу. Айра поняла, зачем, раньше, чем Брек скомандовал: лагерь смотрел на них, и Брек хотел, чтобы лагерь видел не половину, а строй. Строй держат не для Совета. Но сегодня, похоже, и для него тоже.

Кессельроде с вёдрами шёл мимо, к колодцу, и Брек его увидел.

— Кессельроде! В строй!

Кессельроде остановился.

— Я при вёдрах, мастер Брек.

— С вёдрами. В строй.

И Кессельроде встал в строй. Второй ряд, с краю, там, где стоял всегда, с двумя полными вёдрами в руках, и Брек скомандовал, и два ряда сделали то, что делали каждое утро с осени: шаг, поворот, стойка, шаг. Кессельроде делал то же, с вёдрами, и не расплескал. Айра видела, как вода в вёдрах ходила кругами и не переливалась, и как серые в лагере перестали ходить между кострами и стали смотреть, и как один из них, молодой, сказал что-то соседу, и сосед не ответил.

Брек скомандовал «вольно». Строй выдохнул. Кессельроде поставил вёдра в снег, встал вольно, поднял вёдра обратно и пошёл к колодцу.

— Стой, — сказал Скарб от поленницы.

Кессельроде остановился.

— Вода замёрзла. — Скарб подошёл и постучал по ведру пальцем: сверху лежал лёд, тонкий, с ноготь. — Воду носят в поварню, а не на плац. На плацу она не нужна никому. Ещё раз.

Кессельроде посмотрел на лёд. Потом на Айру, через весь двор, и она поняла, что сейчас будет: лорд объяснит, почему лёд не его вина. Мастер Брек скомандовал, строй есть строй, вода замёрзла бы и без плаца.

— Мастер Брек сказал «в строй». — Это Кессельроде сказал не Скарбу, а ей, через двор. — Чернь на команды не спорит. Так?

— Так.

— И на «ещё раз» не спорит?

— Тоже.

— Тогда эти два ведра плата за то, что я это узнал. — Он выплеснул воду со льдом в снег, повернулся и пошёл к колодцу. — Дороговато. Но честно.

Айра осталась стоять с открытым ртом, что случалось с ней редко, а при свидетелях не случалось вовсе.

Быстро учится. Быстрее, чем я учу. К вечеру у него будет устав черни в трёх пунктах, и Юст удавится от зависти.

К полудню Марга вынесла к воротам котёл.

В день исхода котёл к воротам не ходил, а сегодня Марга решила иначе, и спорить с ней никто не стал. Котёл несли на шесте Торп и Юст, Марга шла сзади с черпаком, а Тай впереди, с половником, для порядка. Поставили у самых прутьев. Юст опустил свой конец шеста, вынул из-за пазухи тетрадку и открыл её на чистом, чтобы записать, что и кому выдано, но Марга сказала «Юст», одно слово, и тетрадка ушла обратно за пазуху: у Марги выдают без росписи. «Без росписи не выдано», сказал Юст шесту, вполголоса, и шест с ним, похоже, согласился. Пар пошёл через черту, в лагерь, и в лагере на него обернулись.

Свой котёл у лагеря тоже был, у ближнего костра, и в нём, судя по запаху, варилось то же, что у Марги, только хуже: горох без Марги, если по-честному, просто горох.

Серых у черты стояло четверо. Те же четверо, что с начала зимы стояли у столбов, Айра их узнала по спинам: старший с листом, двое при нём и Вик. Вик стоял ближе всех, ладонью на пруте ворот, как стоял у столбов ладонью на дереве. Прут был железный, холодный, ладонь он не грел ничем, но Вик держал.

— Горячее, — сказала Марга через прутья. Не позвала, а сообщила. — На четверых.

Старший посмотрел на лист. Пирогов в его листе не было ещё у столбов, и горячего, ясное дело, тоже не было.

— Не положено.

— Я не спрашивала, положено ли. Я сказала: горячее.

Вик снял ладонь с прута. Посмотрел на старшего, на котёл, опять на старшего. Старший смотрел в лист, а лист молчал.

— Стало быть, можно, — заключил Вик, как заключал тогда у столбов, и шагнул к прутьям.

Марга налила ему в кружку. Свою, глиняную, с отбитым краем, и подала через прутья, и он взял её двумя руками, красными, в цыпках, и стал пить, обжигаясь, и после каждого глотка глядел в кружку, будто проверял, не убыло ли.

— С чем? — спросил он.

— С горохом.

— А завтра?

— Завтра посмотрим, кто придёт.

Он кивнул с набитым ртом, довольный: завтра ему годилось любое. Двое при старшем переминались. Один не выдержал, дошёл, взял, второй за ним. Старший остался при листе, и Айра его понимала: он единственный из четверых знал, что они едят то, чего нет.

— Кружку вернёшь. — Это Марга Вику.

— Верну.

— Не сегодня. Когда допьёшь.

Он посмотрел на кружку, как на вещь, которую ему оставили насовсем, и поставил её на поперечный прут ворот, рядом со своей ладонью, бережно. Потом положил ладонь обратно на прут. Так и стоял: прут, ладонь, кружка.

Айра стояла за Тай и смотрела на него. Двадцать лет, красные руки, серый плащ. В первые дни зимы у столбов она про него подумала: такого можно прикормить. Прикормили. Не она, Марга, и без всякого умысла: Марга кормит всех, кто ест. Он это помнил кружкой и ладонью, как всё, чему научился без бумаги. Ей подумалось, что из всего лагеря один этот парень приехал сюда не за ней.

Тут она и увидела куратора Дейруса.

Он стоял у своей кареты, без герба, у самой черты, в шаге от Вика, и смотрел не на котёл. На кружку. На глиняную кружку с отбитым краем на поперечном пруте ворот академии. Смотрел недолго, вежливо, как на цену мелом, которую не обязательно платить сегодня.

Она не поняла, что это значит. Ладно. Но запомнила, по-рыночному: без причины, на всякий случай, в тот угол памяти, где лежит всё, что потом пригождается.

Потом он повернулся и пошёл к своему костру.

Кружка. Он посмотрел на кружку. Не на нас, не на котёл. На кружку.

Глава 16. Дрова

Задние воротца за конюшней Скарб отпирал сам, ночью, при лагере за стеной, и ключ у него шёл туго, на морозе, с двух рук.

— Ночью не отпирал ни разу, — сообщил он замку. — Днём сколько угодно: обоз, сено, соль через день. Ночью замок спит. И я сплю.

— Сегодня не спите.

— Да поспишь тут с вами, то статуи по подвалам ходят, то лорды в осаду нас берут. Вот ведь времена...

Айра ему посочувствовала. Молча: кто спит вместе с замком, тому сочувствовать вслух не стоит, обидится ещё и замки открывать перестанет.

Он открыл, и за воротцами оказался проезд, мощёный, узкий, между стеной и конюшней, и дальше туман, и в тумане ничего. Ни лагеря, ни костров, ни дороги: лагерь стоял с другой стороны стены, у ворот, а здесь стена была глухая, и за ней сразу начинался берег. Место, где ничего нет. За две недели это было, если разобраться, лучшее, что она видела. Пахло водой. Не снегом и не льдом, а водой, чёрной и незамёрзшей, как от бочки под водостоком в городе.

Тай с ней не пошла. Хотела, и очень, но за недостатком дров её поставили греть крыло Тени, а печку из дома не выносят: это Айра ей сказала сама, и Тай, на удивление, не спорила. Спорил половник: им она стукнула по столу, один раз, за двоих.

Надо будет украсть его у неё, а то в следующий раз мне по лбу им стукнет.

Зато пошли двое, и оба пришли к воротцам раньше неё. Торп стоял с тремя топорами на плече, как с вязанкой: он один во всей академии знал, где дворня держит топоры, потому что один во всей академии ходил туда спрашивать. В день исхода он сказал отцу, что рук тут меньше, и с тех пор, похоже, считал себя обязанным исправлять это лично. Кессельроде стоял рядом, без ничего, руки за спину, и ждал, когда ему выдадут. Звать его она, положим, не звала. Она сказала днём у колодца, между вёдрами, что ночью едет за дровами, и он кивнул, как кивают приказу, и вот стоял. Спрашивать, зачем он тут, было бы глупо: он учился работать, а дрова ночью были работа, каких мало.

— Ночью дороже, — сообщил он ей вместо приветствия.

— Что дороже?

— Работа. Днём носят за миску, ночью за две. Я спрашивал.