— Здесь доска, — сообщил Верен вместо приветствия, когда она поравнялась. — Голосистая. Днём её слышно до поворота, вечером — до лестницы. Обхожу справа: справа глухо. — Он показал на пол носком, гордясь полом, как своим. — А вот тут можно с грузом: камень сплошной, не отзывается.

— Записал?

— Пробовал. — Верен вздохнул с большим достоинством. — Начертил. Ноги чертежа не читают. Пришлось учить так — ногами, по кругу, как учат не науку, а лошадь. — Он поправил очки и прибавил, честно: — Это возмутительно. И мне очень нравится. Первое хранилище в моей жизни, которое не сдаётся на бумагу.

— Когда внизу пусто? — спросила Айра о главном.

— После третьего колокола. Смотритель поднимается ужинать и с лестницы объявляет, что скоро вернётся. Возвращается к пятому: наверху его перехватывают разговором, и он не то чтобы сопротивляется. — Верен доложил это без единой бумажки, из головы, и видно было, чего ему стоит такой способ хранения. — Ходит он без лампы до поворота — дальше засвечивает. Слышно его от самой двери: подошвы кожаные, набойка левая стёсана. И он разговаривает.

— С кем?

— По очереди. С вещами, с замками, с лестницей. Один раз — со мной, но я не сразу понял, что уже не с лестницей.

Из глубины коридора на них шла лампа, а с лампой — Скарб. Пришлого с ключом он в Верене уже не видел. Теперь Скарб его изучал — пока даётся.

— Четвёртая от поворота, — не здороваясь, кивнул Скарб на запертую дверь.

— Упряжь зимняя, коробами, — отозвался Верен с готовностью человека, которого спрашивают не первый час. — Сверху хомуты, под ними полость.

— И всё?

— Ещё короб под рогожей, за стойкой. Отдельно. Вы его сами туда убрали по весне — вы рассказывали. Вчера, между третьей кладовой и четвёртой.

— Ошиблись.

— Нет.

Скарб поднял лампу и посмотрел на Верена долго — как на весы, которые показали против хозяина.

— …Нет, — согласился он наконец. — Не ошиблись. По весне и убрал. — И, помедлив, проверил с другого конца: — А ларь дубовый, который при входе?

— Чужой, но при нас, — не задумался Верен. — Дом оставил. Не открываем: пока чужой.

Вот тут Скарб остановился совсем. Так он отвечал сам — всю жизнь, слово в слово. И до сих пор думал, что так на свете умеет он один.

— Ходи, — разрешил он, и в его устах это стоило грамоты с печатью. — А счётных своих, со списками которые, вниз не пускай. Наговорят вещам номеров — вещь потом год не отзывается.

И двинулся вдоль кладовых.

У крайней он задержался — запереть. Скважину он нашёл не глядя, ключ довернулся сам, привычным коротким ходом.

— За сорок лет я ни одной не открыл, — сказал Скарб не им, а замку, буднично, как здороваются со старым знакомым. — Только запирал.

И посветил себе дальше, под ноги.

Айра шла следом и оставила это лежать, где упало. Есть вещи, которые не поднимают при хозяине.

Под конец она устроила Верену приёмку, о которой он не просил: отстала, свернула, встала за углом и закрыла глаза. Так она слушала чужую работу с тех пор, как себя помнила: в темноте слышно лучше.

Верен шёл свой круг. Доска подала голос — и голос оборвался на том же такте, что в прошлый раз: обход справа. Перед лестницей он выждал столько же. Поворот пришёлся на тот же шаг. Она стояла с закрытыми глазами и вела весь его маршрут в голове, как затверженную молитву: не думая, где какое слово, и вздрагивая, если его нет. Шаг в шаг с самим собой, круг в круг, без единой заусеницы.

По расписанию идёт. Хоть время по нему сверяй.

Работа была образцовая. Одну образцовую работу она уже видела — вчера, на чужом плече: пустой мешок, к которому не подходят. Зарубка легла рядом с той, вчерашней. Полка эта у неё не пустовала.

Говорить Верену она ничего не стала — не посреди выучки. Скажет вечером, после прогона: на свежем деле такое слышится лучше.

Наверху, по дороге через двор, Айра зацепилась глазом за доску объявлений — по старой привычке, которой всё равно, куда ты идёшь.

Столбец очередей висел, где висел, — и был не тот. Его переписали набело: свежие чернила, строки одна к одной. Рука была не Отта. Руку Отта она знала не хуже, чем руку соседа по прилавку: напор, тяжёлая точка в конце — будто печать приложил. Эта рука шла легко и без нажима, буква к букве, гладко. Учёная рука. Гостевая.

Старый столбец читался не хуже. Значит, переписали не для ясности. А для чего — она спрашивать не стала даже себя. Вопрос лёг за пазуху, к ключу, и с этим грузом она пошла на ужин.

Собирались, как на представление, — только двор на них не смотрел: четверо с узелком пирогов — не зрелище. Вот позавчера, с дверью на плечах, было зрелище. Слава проходит быстро.

Пироги были от Марги, с капустой, «на после». Добыла их Тай и по дороге достроила своё устройство мира. Что дело после ужина — правильно, она объявила ещё позавчера. А сегодня открылось продолжение: ужин после дела ещё правильнее, потому что заслуженный. Выходило, что ужинать сегодня положено дважды. Возражений не нашлось: с наукой Тай в этой компании давно не спорили.

Порядок Айра расписала ещё днём и теперь гоняла вслух, от начала до конца:

— Серак принимает у проёма, глядит притирку. Верен на помехах: где скрипнуло, где зацепили, — всё в грифель. Тай на перехватах. Я передняя.

— А ронять кому? — деловито спросила Тай.

— Ронять никому.

— Это ты сейчас так говоришь. На первой лестнице оно само распределится.

— Я обязан заметить, что заранее внесённая помеха дисциплинирует, — вставил Верен, у которого грифель был заточен с обеда. — Я завёл строку «уронили». Пустая строка взывает.

— Вот и пусть взывает до утра.

Так, переговариваясь, они спустились к мастерской. Впереди Серак с фонарём: хозяин входит со светом. Дверь он отворил без ключа — её и не запирали. Незачем прятать законную вещь, у которой и бирка есть, и ответчик, и очередь из сундуков.

Фонарь вошёл первым. Свет прошёл по верстаку, по весам, разобранным и составленным в угол, по раме с её тремя ступенями — и дошёл до дальней стены.

Клинья стояли на месте. Войлок лежал стопкой на краю верстака, как нарезали. Стена была пустая и честная.

Двери не было.

Фонарь постоял неподвижно, потом медленно прошёл дальнюю стену от угла до угла — и обратно. Письмо так перечитывают, когда написанному не верят.

Первым голос нашёлся у Верена.

— Этого не может быть, — выговорил он. — Я обязан... — и осёкся: обязанность не находилась. Верен опустил взгляд на дощечку — графы под такое у него заведено не было.

Тай пошла делом: за стеллажи, в простенок за верстаком, в угол, куда не встала бы и метла. Так ищут закатившуюся монету. А не дубовую дверь в полтора человеческих роста. Из-за стеллажей она вернулась с пустыми руками и молча развела их. Впервые на памяти Айры Тай не нашла, что сказать.

Серак не искал ничего. Он стоял у пустых клиньев и был бел — с лица и весь, как его же свежий брус. Его мастерская. Его клинья. Его ответ.

Сама она потратила первые три вдоха на порядок. Горевать и злиться она умела хуже. Вошла, обошла, посмотрела.

Замок цел — замка и не трогали: не заперто. Инструмент на месте, до последнего шила. Весы в углу, гири в мешке, стопка войлока не тронута. Из мастерской не пропало ничего, кроме одной вещи. И вещь ушла одетой: с новыми хватами, с войлоком под узлами, с биркой на верхней петле. Такую вещь не выносят тайком, прижимаясь к стенам и пережидая шаги. Её выносят открыто, посреди дня, на глазах у всех — как выносили они сами.

Пироги в узелке остывали у Тай на локте. Ужин «на после» пришёл — только «после» оказалось не то, под которое его собирали.

Нас обокрали.

Глава 12. В хорошую

Ужин «на после» они всё-таки съели. Той же ночью, в мастерской, стоя. Не потому, что хотелось есть, а потому, что пироги были, а двери не было, и хотя бы с одним из этих обстоятельств следовало разобраться сразу.