— Ужин «на после», — Тай раздавала пироги по кругу, не спрашивая. — Вот вам и после. Ешьте. Хуже не будет. Хуже уже.

С наукой Тай, как обычно, не поспоришь. Ели молча, стоя вокруг пустых клиньев. Чем не поминки — по человеку, который, вполне возможно, жив.

— Я обязан доложить, — произнёс наконец Верен. Дощечка лежала у него на коленях чистая: за целый час обязанность так и не подобрала себе графы.

— Кому?

Верен открыл рот, подумал и закрыл.

— В том и затруднение, — признал он с горечью человека, у которого отняли устройство мира. — О пропаже докладывают смотрителю. Смотритель пропажу ищет. Смотритель — вы. Вы здесь. Круг замкнулся, доложить некому.

— Уже доложил, — утешила его Айра. — Принято. Ищем.

— Нтары? — предположил Верен с надеждой. Нтары были бы происшествием понятным, почти уютным.

— Не они, — отказала Тай.

— Они же берут необъяснимое. Дубовая дверь в полтора роста взяла и пропала — по-моему, необъяснимее некуда.

— Берут необъяснимое, только мелкое: сапог, рукавицу, мел. — Тай прикинула и развела руки — во всю дверь. — А эта для них слишком здоровая. Такую они если бы и потащили, то по частям. Наша ушла целая.

Серак молчал: сидел у клиньев, спиной к стене, и смотрел на то место, где двое суток простояла его работа. Дознания, стражу, опрос двора Айра отмела сразу и вслух: доложишь — придут спрашивать. Ходить здесь, глядеть здесь. Рама, весы, стенд со ступенями — всё это очень интересно смотрится чужими глазами, а объясняется ещё интереснее.

— Пусть лучше спрашиваю я, — подвела она итог. — До счётных успею.

Про счётных, к слову, можно было и не говорить. Бирку на двери читал всякий, кому случалось её нести, и все помнили, чья на ней печать. Пропадёт вещь, за которую расписался первый человек академии, — и спрашивать станут не с воров. Воров тут, по бумагам, не водилось вовсе.

На той неделе мы украли дверь, и это было просто. Вчера дверь украли у нас, и это уже безобразие. Если так пойдёт, к зиме она соберёт вещи и уйдёт в город — сама, без посторонней помощи.

Разошлись за полночь. Серак не пошёл никуда: всё его было здесь, и часть этого «всего» вынесли.

За всю ночь он проговорил полтора слова. К утру выяснилось, куда ушло остальное: у тёткиного сундука появилось дно — новое, светлое, пригнанное так, что старый короб вокруг него выглядел самозванцем. Мастер лечился работой. Работа, судя по дну, отвечала ему взаимностью.

За сундуком тётка явилась с самого утра — Айра как раз спустилась в мастерскую и застала выдачу. Сундук ушёл наверх по рукам, и там, наверху, его приняли, осмотрели и обласкали.

— Дно-то! — неслось сверху. — Дно-то какое. Внукам показывать буду. В сундук — стыдно класть, на дно такое.

Айра поднялась следом — день предстоял ходовой, и начинать его надо было со двора. Он начал её сам.

— А вчерась-то как распорядились ладно, — тётка увидела её и закивала одобрительно, всем чепцом. — Артельные сказывали: бережно, говорит, несите, за неё расписано. Всё как у людей. А то ходит вещь неприкаянная, туда несут, сюда несут…

— Это про что? — спросила Айра, хотя знание уже пришло. Оно пришло раньше вопроса и было холодное, как ночной камень.

— Так про дверь же. В баню которую. — Тётка удивилась самую малость: — Сами ж велели.

Двор вокруг стоял обычный, утренний. Гремели вёдра, от прачечной тянуло щёлоком и мокрым паром, кто-то ругал колесо. Никто не прятал глаз, никто не переминался. Десятка полтора людей занимались своими делами со спокойной совестью: начальство наконец-то велело им что-то понятное.

— А, — сказала Айра. — Ага. Да.

И, выдержав в точности начальственную паузу:

— Проверяю исполнение.

Тётка закивала ещё одобрительнее и пошла показывать дно.

Врать надо скучно — скучному верят. Твоё же кредо, Айра. Кто-то выучил его на отлично. Настолько на отлично, что урок теперь стоит в бане.

Дальше дознание пошло само — его и вести не пришлось. Достаточно было идти через двор со скучным лицом проверяющего, и свидетели являлись наперебой, с докладами. Дознание, о каком можно только мечтать: все показания сходились на следователе, следователь кивал.

Артельный старшой доложил, что несли вшестером, честь по чести, на руках, а по лестнице — по одному на ступень, намучились, но не уронили ни разу, потому что было велено бережно.

— И как — строго вышло? — уточнила Айра осторожно.

— Вы-то? — старшой хмыкнул. — Вы не серчаете. Постояли у порога, велели, воротник поправили — и пошли себе.

— Воротник.

— Ну как вы всегда. Двумя пальцами. — Он показал: двумя пальцами, коротко, от горла.

Айра кивнула и пошла дальше прежним своим шагом. У окна прачечной, где стекло темнело зеркалом, задержалась на полшага. Подняла руку и поправила воротник — двумя пальцами, коротко, от горла.

Жест был её собственный. Она узнала о нём последней.

Скотник — тот самый, с треснувшим коромыслом. После вердикта мастера он носил его только под пустые вёдра: науку блюл свято. Подтвердил: подсоблял лично, на повороте.

— Тяжела, зараза, — сообщил он с гордостью соучастника. — А вы стоите себе у поворота и говорите: не части. Я и не частил. — Он переложил коромысло с плеча на плечо, пустое в обе стороны. — Хорошо сказано было. Коротко.

Хорошо сказано, коротко, не части. Айра поблагодарила за службу и пошла дальше с этим «хорошо сказано», как с занозой.

Молодой стражник — тот самый, с новым листом, — вспомнил всё с удовольствием и в подробностях. Шли с дверью, он заступил дорогу и спросил, как положено: что несут, откуда взято, кем велено.

— А велено кем?

— Вами. — Стражник поглядел с лёгкой тревогой: не проверка ли. — Вы там же стояли, у поворота. Я спросил — вы сказали: распоряжением смотрительницы. Я пропустил. — И прибавил, довольный службой: — Всё по листу.

— Всё по листу, — согласилась Айра.

Хороший лист. Третьего дня он останавливал нас с краденым, теперь пропускает краденое с поклоном. Учится быстрее некоторых.

Вопросов «как я выглядела» и «своим ли голосом говорила» в дознании не значилось — такие вопросы задаёт только тот, кому потом объяснять, зачем спросил. Да они и не были нужны: постояла, велела, воротник двумя пальцами. Скучно велела, по-моему.

Вопрос дня переменился по дороге между прачечной и колодцем. Утром он звучал «кто украл дверь». Теперь он звучал иначе: кто вчера прикинулся мной — и почему я пришлась ему впору.

Баня стояла за прачечной, где ей и положено стоять: пар к пару, вода к воде, дрова пополам. Дым над ней шёл жирный, обжитой — топили с рассвета.

Дубовая дверь стояла в банном проёме, как памятник самой себе. Проём под неё раздавали ломом: по кладке светились свежие сколы. Старый косяк выворотили и прислонили тут же, у стены, рядом со старой банной дверью — щелястой, в мыльных разводах. Так и отставляют мебель, когда в хозяйстве завелась новая. Дуб вошёл в камень враспор, без петель, плотно — как пробка в чужую бутыль. На верхнем хвате висела бирка: «В починке. За мастерской». Читалась она здесь как вывеска.

Айра провела ладонью по косяку, по сколам, по хватам. Работа читалась, как всякая работа: несли вшестером, ставили с расклином, распоряжались от порога — внутрь распорядитель не заходил. Коротко велел и скучно. Ничего своего не добавил. Вот это и было самое неприятное: тот, кто не добавляет своего, знает, на чём ловят.

— Ты постучи! — посоветовали сзади.

Банщик оказался велик, распарен и счастлив. Счастье на человеке такого размера смотрится особенно внушительно.

— Тридцать лет при паре, — сообщил он двери, не Айре. — Первый раз дверь — по бане. Та, старая, звенела, прости меня, рраг вседержитель. Эта — гудит. Ты постучи, постучи.

Айра постучала. Дверь гудела.

— Во, — сказал банщик, и этим действительно было сказано всё.

— А открывается как? Она же без петель.

— Вдвоём. — Банщик даже обрадовался вопросу, как радуются возможности показать хозяйство. — Подсоби-ка.