Он взялся снизу, Айра упёрлась в верхний хват. Дверь подумала — и пошла, тяжело и важно. Так ходят ворота, не двери. Из бани дохнуло жаром, мокрым деревом и веником.

— Вдвоём-то любо, — крякнул банщик, возвращая её на место. — Одному никак, а вдвоём — любо. Дверь на двоих: и пар при бане, и в сенях не дует. Это ж понимать надо, какая вещь.

— Понимаю, — и Айра не соврала ни звуком. — Забираю.

Банщик поглядел на неё так, будто она предложила вернуть лето обратно в казну.

— Куда?!

— В починку. Она не дочинена.

— Как не дочинена! Гудит же!

За мастером сбегал мойщик — с таким лицом, будто бежал разом за лекарем и за стражей. Серак спустился к бане скорым шагом, одним долгим взглядом снял проём, сколы и выставленный косяк — и подошёл к двери, как к больному.

— Разбухла, — попенял он ей тихо. — Суток не простояла — уже разбухла.

— Пар! — объяснил банщик, сияя.

— Вот именно. — В устах Серака это был приговор. Дальше он говорил с банщиком, как мастер с мастером, то есть о деле и без жалости: — Дерево сырое, не отстоялось. Петель нет, встала враспор — камень ей плечи давит. Погудит месяц и поведёт, а поведёт — треснет по всей высоте. Хорошую вещь погубишь, и баню за ней.

Банщик посмотрел на дверь, на Серака, опять на дверь. Так, наверное, выглядит человек, у которого сватают невесту и приводят одни справедливые доводы.

— А мне что ж?

— Твою верну сейчас. Петли просели — поправлю, послужит. — Серак помолчал и добавил то, чего мог бы не добавлять: — А захочешь новую, под баню, — приходи к мастерской. Очередь с утра, но для банного дела место найдётся.

— Дверь-то хоть попарить успели? — мрачно спросил банщик, сдаваясь. — Нет? Ну и зря. Дубу пар — первое дело.

— Домой, — велела Айра двери, закрывая вопрос окончательно.

Дверь, дважды казённая, спорить с распоряжением не стала.

Пока артель подводила руки, банщик стоял рядом и провожал дверь глазами, как отгостившую родню.

— Я её вчера отмыл, — поведал он в пространство, никому. — С дороги пришла пыльная. Тряпкой прошёл, щёлоком. Казённая — не казённая, а грязной в бане стоять не будет.

Дверь и правда была чистая — такой она не бывала, пожалуй, даже новой. Во всей этой истории он один обращался с ней не как с ношей, уликой или учебным пособием, а как с дверью.

С тем и снимали: банщик снизу, артель по бокам, Айра при распоряжении. Артель собралась по первому слову. За сутки дворня прикипела к двери: считала её теперь, поди, отчасти своей, а дорогу знала уже наизусть.

Обратный ход вышел торжественным. Двор давал советы — за сутки знатоков дверного дела развелось больше, чем носильщиков:

— У колодца не части!

— Перехват смени, перехват!

— Бережней! За неё расписано!

Последнее выкрикивали с особым удовольствием: слова начальства двор всегда донашивает до дыр.

Посреди этого шествия, своим обходом, прошёл ректор. Он не изменил себе: шага не сбавил, головы не повернул сверх нужного — увидеть дверь, артель и её во главе.

— Обратно? — произнёс он, помолчав по-своему.

— Обратно, — сказала Айра.

— Постоянство.

И двинулся к складам, где — судя по голосам — дрова уже с кем-то спорили. Больше он ничего не спросил. Выходит, и спрашивать было незачем.

Три слова. По меркам этого человека — развёрнутый доклад. С прениями.

В мастерской дверь легла на свои клинья, и дышать там стало ощутимо легче. Серак прошёлся ладонью по дубовому боку и остался недоволен как раз настолько, чтобы жить дальше.

Тай явилась следом, глянула на дверь, на клинья — и, ни слова не говоря, пошла в угол собирать весы.

— Чего её вешать? — удивился мойщик, увязавшийся за процессией. — Она ж та же самая.

— Это она с виду та же, — отрезала Тай, подводя крюки под хваты. — Ушла из наших рук, пришла из чужих. Такую вещь проверяют. Может, нам вообще другую подсунули.

Мойщик посмотрел на дверь — дубовую, в полтора роста, единственную такую на всю академию — и промолчал из вежливости.

Дверь поднялась, повисела, покачиваясь. Балка качнулась и легла не там, где вчера. Тай пересыпала гири взглядом и помрачнела:

— Тяжелее себя. — Пауза вышла зловещая. — Подменили.

— Разбухла, — Серак даже не оторвался от рамы. — Пар.

Тай сняла одну гирю, поставила другую, поглядела на балку с глубоким недоверием — и нехотя признала свою:

— Наша. Только распаренная. — И убрала гири в мешок с уважением: — Наука прежняя, дополненная: к ночи набирает, к росе отдаёт, в бане набирает вдвое. Дерево как люди, только честнее.

— Отдаст? — спросила Айра у Серака.

— К зиме. — Серак не обернулся. — Если её больше никто никуда не унесёт.

На «никто никуда» все посмотрели в разные стороны, и каждый нашёл там что-то интересное.

Оставалось последнее, и откладывать его Айра не стала.

Искать не пришлось.

Кейра стояла в нижнем переходе, у простенка, в той точке, где неподвижного человека не видит никто и никогда. Айра увидела её сразу — во-первых, потому что искала, во-вторых, потому что ей позволили. Второе было хуже первого.

— Сол, — сказала Кейра.

— Кейра.

Коса, руки опущены, ни свёртка, ни узелка — при ней, как всегда, не было ничего, и стояла она так, будто ничего ей и не полагалось.

— Вчера в час ужина я, оказывается, распорядилась вынести дверь из мастерской и поставить её в баню.

— Да. Я что-то такое слышала.

— И как я справилась?

— Убедительно. — Кейра подумала и добавила, справедливости ради: — Лучше обычного.

Айра решила считать это похвалой. Не вышло.

— Это была ты.

— Да.

Ни оправдания, ни гордости. Так предъявляют работу: сделано — принимайте.

— Рассказывай.

Кейра стала сдавать — тихо, по порядку, как у Тени заведено.

— Прикинуться я умею давно. Прикинуться мало. Хотела проверить: послушаются ли.

— И взяла дверь.

— Дверь взял двор. — Кейра не поправляла — уточняла. — Двор с первого дня говорил: она пойдёт в баню. Я велела то, чего все ждали. Такое исполняют не глядя.

— Стража?

— Спросила, кем велено. Я ответила. Больше не спрашивали. — Пауза у неё была короткая, точная. — Тебя не переспрашивают.

Ни укора в этом не было, ни зависти.

— Вниз, в мастерскую, ходила?

— Нет. Распоряжаются от порога.

И это было правильно — Айра кивнула раньше, чем спохватилась, как мастер верному ответу.

— Почему я?

Вот здесь Кейра помолчала. Не подбирая слова — слова у неё были готовы. Проверяя, отдавать ли.

— Это было удобно, — отдала она. — Тебя все знают. И на тебя никто не смотрит.

В переходе было прохладно и тихо, только откуда-то сверху, со двора, доносились вёдра. Айра держала лицо, и лицо держалось. Оно у неё было выучено получше походки.

— Работа высшая, — признала Айра, потому что это была правда, а своим не врут. — Теперь правила. Мной прикидываться — только с моего ведома.

— Хорошо.

— И до сверки будь только собой: ни мной, ни прочими. Слышала, что декан говорила про людей с формами.

— Слышала. — Кейра наклонила голову. — Я всё вовремя снимаю.

— Я видела. Снимай и дальше.

Кейра не двинулась. Постояла ещё вдох: дело принято, а уходить рано.

— Работу больше показывать некому. — Тем же тоном, каким сдавала. — Раньше было кому.

Про «раньше» Айра спрашивать не стала.

— Теперь есть. — Слова вышли раньше решения. — Показывай мне. Считай это распоряжением смотрительницы.

Кейра посмотрела на неё — впервые за разговор прямо и на целую меру дольше своего обычного. Потом наклонила голову: приняла, взвесила, приобщила. Куда-то очень глубоко, судя по времени.

— Буду.

И оттолкнулась от простенка, и пошла к лестнице — прямая, лёгкая, экономная, ничего лишнего. У поворота она приостановилась, не оборачиваясь, и проговорила — не Айре, а так, вслух, чтобы прозвучало:

— У тебя походка всегда одна. Утром, вечером, по любой погоде. Я такой ни у кого больше не видела. Так не бывает у людей.