Наверху, в Большом зале, машина считала старших — по одному, неторопливо, до самого вечера. Архе стоял при ней и слушал свою очередь. Дворня стояла по списку. Отт берёг боковую дверь. Где-то в поле, за стенами, смотрительница Сол честно шла с курсом, и Юст, поди, уже записал её в свой журнал.

А под академией, в темноте, где никто не считал никого, ходили двое. Кругами — покуда держалась вязка, положенная вслепую. Не быстро и не медленно: так, как идёт время.

Тай вытерла руки и высказалась за всех:

— Ужинать.

Возражений не нашлось. Айра выходила последней, у порога обернулась. Ветошь лежала как легла, угол стоял тихий, Кот смотрел на короб не мигая.

Ну вот и всё. Самое трудное позади.

Полынь в кармане она в этот раз понюхать забыла.

Глава 27. Чужие глаза

Ужин подручной истопника выдавали с заднего крыльца кухни, и это было, если по чести, лучшее место в академии.

Столовая гремела за стеной своими столами, а сюда, на тёплую приступку, доставался только пар из двери и миска — без очереди и без вопросов. Айра сидела на том самом краю, где всю осень сидел Арден, и понимала его теперь до конца. Тут кормили. Тут не спрашивали. Тут можно было держать миску обеими руками и никому никем не быть.

Вот и выслужилась. Летом — смотрительница всего, от подвалов до крыш. К зиме — подручная при дровах, без права на стол. Зато с миской. По уму — не худший обмен.

Уха за день не кончилась — Марга варила её с расчётом на голодных адептов и не прогадала. Айра ела и смотрела, как двор сворачивается на ночь — по-осеннему рано, зато шумно. Дворня возвращалась от машины гордая, как с войны. С хорошей войны: никого не убили, зато всех переписали. И на каждого, кто не стоял сегодня при переписи, смотрела свысока. Отт снял пост у боковой двери только с последним старшим и теперь шёл с листом, как ходят с фонарём: подсвечивая всё, что попадётся.

Попалась она. Так и было задумано.

На Ним он поднял голос за то же самое — подручная, которой нет в списке. Айра тогда поняла про Отта главное раньше, чем он договорил: лица ему ни к чему, у него все по списку. И ходить к нему надо — она себе тогда же это и записала — либо со списком, либо с тем, кто в списке есть. Со списком у неё было плохо. Зато в двух шагах за спиной стояла у котла та, что у Отта в списке значилась первой строкой. Потому и села здесь, а не у колодца.

— Ты у меня где? — Отт остановился над приступкой. Он смотрел при этом в лист, не на неё, и держал его так, чтобы видно было: список с собой, и в списке всё.

— При истопнике.

— Истопник у меня один. — Он пробежал столбец пальцем. — Подручная при нём не значится.

Слово в слово. Ним, милая, ты бы сейчас порадовалась.

— Значится при дровах, — отозвалась из двери Марга, не оборачиваясь: кто у неё за спиной, она знала и так. — Кто с дровами — тот истопников. Кто с миской — тот мой. Она с обоими. Отстань от девки, Отт, ей ещё котёл скрести.

Отт подумал. Ним он стыдил при зрителях — а тут зрителей не было, зато была Марга, и Марга в его списке шла раньше него самого. Возможно, даже раньше ректора. Лист у него в руках требовал графы, а графы не было.

— Где ночует?

— При печи.

— Печь — не место. — Отт сказал это с настоящей болью человека, у которого порядок разошёлся с жизнью. — Печь — имущество. При имуществе не ночуют. При имуществе состоят.

— Вот и состоит, давай, иди-иди, — отрезала Марга, и Отт ушёл, унося незаполненную графу так бережно, как другие носят полную.

Состою при имуществе. Красиво. В городе за такое звание брали бы деньги, а тут дают бесплатно и ещё ухой заедают.

Ужин у подручной вышел долгий: докармливать подручную взялась Тай.

Она пришла со своей миской, села рядом на приступку — ей тут никто не удивлялся: на этой приступке она сидела чаще, чем в столовой, — и сперва посмотрела, много ли съедено. Потом подвинула хлеб. Потом, ничего не спрашивая, переложила ей в миску половину своей ухи — рыбой кверху.

— Ты сегодня носила. Носившим полагается вдвое. Это не я…

— …придумала. Знаю. А кто?

— Ладно, это тоже я. Но правило хорошее, я его не для себя завела.

Хлеб пах хлебом, уха — ухой, от Тай — корицей и дымом кузни, и на приступке было тепло, как бывает тепло только у чужой печи, которую кто-то топил не для тебя, а тебе перепало. Айра ела. Про стражей на приступке не говорили: слов таких на кухонном крыльце не полагалось. Тай посмотрела на дверь, на двор, на неё — и заговорила о единственном, о чём тут можно было говорить в полный голос:

— Я его сегодня видела. Ректора. Шёл через двор.

— Я тоже видела.

— Хорошо шёл. — В голосе у Тай было уважение мастера к чужой работе. — Я бы не поняла. Если б не знала, куда смотреть.

Он всю жизнь так ходил. Мы просто думали, что это осанка.

Лектор Эйн явился к крыльцу — не первый раз за осень: в столовой, говорил он, шумно, а спать под шум он умел, есть — нет. Он сел на нижнюю ступеньку, принял миску, не открывая глаз, и ел так же, как спал: с полной отдачей и без всякого участия.

— Ваша книга, — сообщил он через некоторое время. Айра оглянулась: обращались к ней. — Вы же при печах. Та, что с палёным углом. У истопника при трубе. Листается.

— Она всегда листается.

— Не так. Вы, барышня, в книгах мало понимаете. — Эйн сглотнул и ложку из руки не выпустил. — Так они листаются перед бурей. Вся стая. А эта одна — и всю ночь. — Он помолчал, доедая. — Буря же не обещана?

— Не обещана.

— Ну и хорошо. — Он вернул миску в дверь, не глядя, и она была принята. — Просто скажу ей, что не обещана. Может, поверит.

И ушёл — говорить книге, что бури не будет.

Буря не обещана. Но будет. И ещё какая.

Последним к крыльцу пришёл Верен, и не за миской: он шёл как человек, который несёт факт и знает, сколько тот весит: не спеша, обеими руками, чтобы не расплескать.

— Он поднялся, — сказал Верен вполголоса, садясь на приступку так, будто просто устал. — Подменный. Раньше срока: обычно он сидит внизу дотемна, а сегодня вышел засветло. Лампу не погасил — вышел с горящей, чего с ним не бывало. Прежде чем запереть, потрогал петли. Обе.

— Петли?

— Обе. Так трогают, когда знают, что их меняли. — Верен поправил очки. — Потом пошёл через двор в Корпус. Не к себе. К гостю.

Он помолчал и добавил — уже не факт, а то, что его и правда тревожило:

— Он записывал на ходу. Я такого не видел даже у себя.

Айра доела. Уха была хорошая, а известие — нет, и ложка об этом не знала.

Спустился, послушал, поднялся, погладил петли и пошёл докладывать. Услышал, значит. Или того хуже — увидел.

К комнатам ректора она пришла с дровами: пока адептка Сол была на выезде, подручной истопника нести дрова полагалось везде, куда велено, а велено было сюда. Берёзу истопник отобрал сам, полено к полену, и вручил ей с наказом: «Ректорским печам — самое сухое, там человек думает». Наказ она приняла со всей серьёзностью.

Коридор за поворотом был тот же, что осенью: две двери, обе жилые, обе по-прежнему мимо всех её списков. Она постучала костяшкой — коротко, без церемоний — и вошла.

Он сидел в кресле, лицом к двери. Не к очагу — к двери. Огня в очаге не было, свеча не горела, а над ним, в полутьме, над самыми плечами, висело шесть огоньков.

Шесть, гроздью. Беглые огни, которые всю осень искали себе человека, — те самые, что удирали по ночам из ламп Корпуса, — нашли наконец кого-то по себе и облепили его, как воробьи облепляют тёплую трубу: тесно, молча, без спросу. У трубы не спрашивают. Висели над правым плечом, над левым, над самой головой и светили изо всех своих невеликих сил.

Ну конечно. Кому же ещё. Целое крыло зрячих — а они выбрали того, кто их не видит. У них, надо думать, тоже своё представление о справедливости.

— Дрова, — доложила она с порога, голосом подручной.