Тевр моргнул и посмотрел на собственные руки с некоторым подозрением — он, кажется, сам не знал, как у него это вышло.

— Адептка Сол.

Айра держала лицо скучным. Про неё в ведомости значилось «толково», про неё говорила столовая, и что из этого выберет декан, она предпочитала не угадывать.

— О вас говорят: повезло, — сказала Виерна. — Вчера за ужином это слово произнесли тридцать один раз. Только в столовой. «Повезло» — хорошая репутация, адептка. Дешёвая и прочная, как солдатское сукно. Ей не завидуют, её не проверяют и её не помнят дольше недели. — Она сделала паузу, небольшую и отмеренную. — Носите аккуратно.

— Да, декан.

Тридцать один раз. За ужином. Только в столовой.

Она положила это в память бережно, как кладут в рукав чужой ключ, — и заперла за этим дверь. День был не для таких мыслей. Для таких мыслей дня вообще не бывало.

— Задание с первого занятия, — Виерна уже поднималась. — Помнит его кто-нибудь?

Шестёрка молчала. Кто от испуга, кто от усердия.

— Хорошо, что молчите.

И вышла в дверь. Ногами.

Раньше Айру это почему-то успокаивало.

В приёмной ректора всё было по-своему честно: маятник шёл, стол пустовал, за дверью писало перо. После дня, набитого чужими нитями, чужими следами и чужой суетой, эта комната со своей арифметикой — час, скамья, тишина — начинала казаться почти отдыхом. Айра решила не присматриваться к этой мысли: мысль была подозрительная, из тех, что берут в долг.

На середине часа перо остановилось, и дверь кабинета отворилась.

Ректор вышел — со стопкой бумаг под локтем, в сторону выхода, по каким-то своим вечерним делам. На неё он не посмотрел. Он прошёл половину приёмной, и Айра уже вернула глаза к стене, когда он сказал — на ходу, не оборачиваясь:

— Вы прошли испытание.

— Повезло.

— В ведомости написано иначе.

Он был уже у двери. Взялся за ручку. И добавил — тем же тоном, каким сообщают прогноз на дожди:

— Одно слово. Мастер Брек небывало расточителен.

Дверь закрылась. Шаги ушли по коридору — мерные, скорые, как его почерк.

Айра сидела на скамье и смотрела на то место, где он только что был.

Он читает ведомости первого курса. Все? Или одну?

Спрашивать было не у кого. Маятник по этому вопросу мнения не имел, а имел бы — не сказал: вышколенный. Она досидела свой час до последней минуты, вывела в графе своё всегдашнее «20:00» и вышла, и приятного во всём этом не было ничего. Совсем ничего. По дороге вниз она повторила это про себя дважды — для убедительности. Убедительность не пришла.

У своей двери она встретила Тевра. Тевр стоял в коридоре со свечой и выражением человека, который трижды пересчитал сдачу, а она всё равно не сходится.

— Слушай, — свеча у него дрогнула. — У тебя ничего не пропадало?

— Например?

— Например, полкраюхи. У меня из ящика ушло полкраюхи хлеба. — Он понизил голос. — И обёртка сложена. Вчетверо. Аккуратно.

— Мыши?

— Мыши не складывают обёртку, — сказал Тевр с тоской человека, чья картина мира трещит по шву.

— Аккуратные мыши? — предположила Айра. — Академия. Тут всякое может случиться.

Тевр подумал, подумал ещё и наконец неуверенно кивнул, а затем отправился в свою комнату, бормоча что-то про «аккуратных мышей».

Айра последовала его примеру и тоже пошла к себе.

Кот лежал на кровати. Ей осталась примерно треть — та, что похуже. Для порядка она попробовала его подвинуть, упёршись обеими руками: с тем же успехом можно было двигать печь. Кот даже урчать не перестал — так, сбился с такта на четверть ноты, из вежливости.

— Это был хлеб Тевра.

Драное ухо шевельнулось в её сторону и замерло: не отпираюсь. Излагайте дальше.

— Ты же знаешь, что красть — нехорошо?

Ухо легло. Дело закрыли за недоказанностью.

Она погасила свечу, легла на свою треть и уставилась в темноту. Кот урчал, и под это урчание день начал раскладываться сам, как всегда раскладывался перед сном: по полкам, по цене, по весу.

На последней полке лежало самое тяжёлое.

— Она сказала: тридцать один раз, — проговорила Айра в темноту. — За ужином. Только в столовой.

Кот урчал.

— Понимаешь, она не сказала «говорят». Она сказала — тридцать один. Так не пересказывают, так считают. Стоишь и считаешь. Она знала, что парень у котла обжёгся дважды об одну кромку. Она знает, сколько раз за вечер сказали слово. Она выходит из комнаты в дверь, как люди, — и я ни разу не видела, как она входит.

Кот урчал.

— Её лицо нельзя запомнить. Я пробовала — оно не держится, стекает. А теперь смотри, что выходит. — Айра говорила тихо, тем самым голосом, каким на рынке считают чужие деньги. — Если её лицо не держится в памяти... то она может стоять где угодно. В зале. В коридоре. За ужином, в трёх шагах, с миской, как все. Стоять, слушать и считать. И никто никогда не вспомнит, что она там была.

Кот перестал урчать.

— Вот и я о том же.

Задание с первого занятия было: поймите, откуда я знаю. Кто поймёт — молчите. Она поняла. Позже, чем следовало, — лёжа в темноте на трети собственной кровати, — зато целиком, и молчать об этом было самым простым заданием в её жизни, потому что от таких догадок голос садится сам.

А следом, по пятам, пришла вторая мысль, и вот она уже была насквозь ледяная.

Вчера. Столовая. Обед. Давка.

Если она умеет стоять где угодно — где она стояла вчера в обед?

Айра запретила себе эту мысль. Твёрдо, как запрещала руке дрожать и сердцу частить.

Мысль не послушалась.

Глава 11. Хвост

Ничего не случилось.

Ни наутро, ни к обеду, ни на другой день. Никто не вызвал её в подвал вне часа, никто не остановил в коридоре, ни в одной бумаге не всплыло её имя рядом со словом «давка». Академия жевала новости Порога, штрафники в серых фартуках осваивали котлы, у доски объявлений спорили о чём-то своём — мир жил дальше, и в этом мире у Айры всё было хорошо.

Она знала цену такому «хорошо». На рынке это называлось — товар отложили. Не купили, не вернули на прилавок. Отложили и думают.

Если она видела — почему я ещё здесь?

Ответа не было. Был завтрак.

— Так, — Тай приземлилась напротив с двумя мисками и листом серой бумаги, сложенным вчетверо. — Ты обещала. То есть я обещала, что ты напишешь. Это одно и то же, не спорь. Прошение о добавке.

— Кому добавка?

— Непобеждённым! — Тай развернула лист и разгладила его локтем, чуть не угодив в миску. — Я всё продумала. Пиши: непобеждённым в Первом пороге полагается вторая миска. За заслуги. Перед академией.

— Ты одна непобеждённая.

— Вот именно! — просияла Тай. — Расход небольшой, а закон — есть закон. На меня будут смотреть, восхищаться и стремиться стать такой, как я.

Айра посмотрела на неё поверх ложки. За соседним столом двое красных вяло спорили, чья очередь таскать воду. У котлов серые фартуки уже двигались слаженно, без вчерашней толкотни: беда за два дня стала службой окончательно. Кессельроде среди фартуков не было видно — не его смена, видимо.

Прошение о второй миске. Вот, значит, чем я занята в то утро, когда решается моя судьба. По уму, наверное, так и надо.

— Форма девять не подойдёт, — сказала она вслух. — Девятая — об изменении назначенного. Добавку тебе никто не назначал, менять нечего: надо просить о новом. И нужно основание.

— Основание — я хочу есть.

— Основание — «в целях поощрения воинских добродетелей». Поверь мне: на «хочу есть» у них точно отказ заготовлен. А вот воинские доблести вполне себе весомый аргумент.

Тай посмотрела на неё с чистым, незамутнённым восхищением — так смотрят на фокусника, который на глазах у публики достал из пустой шляпы жареную курицу.

— Ренн, ты определённо лучший человек во всей этой академии, — проникновенно заключила Тай. — Пиши после плетений. Я продиктую заслуги.