Плетения в то утро выдали курсу новинку. У морского парня из третьего ряда нить отвязалась — но не улетела, как улетают у неумех, а повисла за плечом и дальше ходила за ним: он к окну — и она к окну. Гасить её никто не взялся, трогать — тем более. На обед парень отправился первым человеком в академии с собственным хвостом, голубым и светящимся, и по дороге оброс советчиками, как обрастает ими всякий, кому не повезло на людях. Айра проводила его почти с сочувствием: уж она-то знала, каково это — когда у тебя заводится то, чего ты не звал.

А после обеда шестёрку Тени снова принял подвал, и стало ясно, что добавка, добродетели и чужой хвост были у этого дня только предисловием.

Виерна ждала их в подвале — как всегда, уже там, как всегда, без бумаг. Смотреть на декана по-новому Айра начала ещё с порога: не на лицо, которое всё равно не держалось в памяти, а на место, которое она занимала. Место было выбрано образцово: спина к глухой стене, лицо к двери. Так встают люди, которым важно видеть всех входящих.

Или те, кому важно, чтобы так подумали.

Может, хватит пытаться её изучать? — велела себе Айра. — Ну поймёшь ты её, и дальше что? Тоже добавку запросишь?

— Мел, — вместо приветствия Виерна повела рукой на пол. — Пройти и не оставить следов. По одному.

Пол подвала был присыпан белой пылью — тонко, от порога до дальней стены. Следующий час шестёрка ходила по ней и училась оставлять её нетронутой. Юст наследил всей подошвой — дважды, с нажимом, как расписываются в важной бумаге. Близнецы прошли друг за другом, а след остался как от одного человека. Про близнецов Айра давно решила не думать. Сама она первым делом села и стянула сапоги: подошва врёт, стопа — нет. Первый заход сделала вдоль стены, где пыль легла с прорехами, — боком, приставным шагом, с ребра стопы, перенося вес плавно, как переливают из кружки в кружку. Второй — серединой, след в след по отпечаткам Юста: они были больше её стопы на два пальца, и её шаг тонул в них без остатка. А к третьему заходу середину истоптали до голого камня, и по нему чисто прошёл бы кто угодно. Она и прошла — скучно, как по улице. Этому её выучила улица — раньше, чем буквам.

Виерна, оглядев мел за её спиной, не сказала ничего. «Ничего» грело дольше, чем положено, и пришлось велеть ему перестать.

Очередь была на Тевре, когда декан подняла ладонь. Он замер, не донеся ступню до пола.

— С этим достаточно. Порог кончился, и все вы показали, что хоть что-то из вас можно вылепить. Наук у Тени шесть. Первая — след: оставлять и читать. Ею и закончим, прежде чем идти дальше.

Тевр осторожно вернул ступню на пол.

Виерна прошла вдоль стола — беззвучно, как всё, что она делала. Мел под её шагами остался нетронутым. Никто не удивился.

— Внутри факультета назначены цели. Каждому из вас — один из вас. До конца недели вы принесёте мне день своей цели: по часам, с местами, без украшений. Проверять буду сама. По своим часам.

Шестёрка сидела очень тихо. Юст поднял руку — по-строевому, углом.

— А цель будет знать, что за ней?..

— Будет, — не дала ему договорить Виерна. — Все вы теперь знаете. За каждым из вас с этого часа ходит тень. Кто найдёт свою — назовёт мне её, с доказательством. Доказательство — это то, после чего не спорят. Ошибётесь в имени — ошибка обойдётся дороже молчания.

— А если я свою тень... — Юст замялся, подбирая слово, — установлю. Догнать можно?

— Вам — нельзя.

Кто-то тихо хохотнул и тут же замолк. Юст сел с достоинством: ему отказали по всей форме.

— Имена целей я вам не раздам, — продолжила Виерна. — Каждый найдёт своё сам. Сегодня. В том месте, где будет уверен, что его никто не видит.

Вот теперь стало тихо всерьёз. По спинам, по разом опущенным глазам было видно: каждый прикидывает своё место. У каждого оно было.

— Занятий в этом подвале до конца недели не будет, — закончила декан. — Ваше занятие будет ходить по академии. У каждого — своё.

Дверь выпустила их по одному. Шестёрка расходилась из подвала молча и врассыпную, старательно не глядя друг на друга, и Айра подумала, что со стороны они сейчас похожи на людей, которые вместе разбили дорогую вазу и договорились не знать друг друга до конца жизни.

Место, где она была уверена, что её никто не видит, у Айры имелось одно.

Она сообразила это ещё на лестнице из подвала — и остаток дня носила это знание в себе, как носят занозу: не смертельно, но забыть не получается. Можно было не ходить. Можно было решить, что записку ей подсунут под дверь, как всем добрым людям, и лечь спать.

Но сперва в любом случае был её час в приёмной.

Кот увязался за ней от самого жилого крыла — вывалился из-за угла и пошёл рядом, вразвалку, как ходят не следом за кем-то, а по собственным делам, которые просто совпали с чужими.

Иди домой, — сказала ему Айра одними губами, пока коридор был пуст. — Что тебе от меня надо? Спал же — вот и спи дальше. Кыш.

Кот не отстал. Кот даже не сделал вида, что слышал.

Всю дорогу у неё была одна забота — никого не встретить. Коридоры в этот час стояли пустые, ужинные, но у каждого поворота она держала наготове объяснения: не мой, сам увязался, впервые вижу. Объяснения были дрянь. Правда — о том, что Кот просто решил жить в её комнате и она ничего не может с этим сделать, — ещё хуже. До приёмной они дошли, так никого и не встретив, и все заготовки пропали даром, как пропадает любой честный труд.

В семь она вписалась в журнал. Перо за дверью писало, маятник шёл. Пегая кошка была на посту: подоконник, клубок, нос под лапой.

Кот прошёл мимо стола, мимо часов, оценил скамью — единственную мебель, на которой сидят просители, — и взошёл на неё, как всходят на трон. Скамья скрипнула. Айра села на оставшуюся треть и приготовилась провести час, глядя в стену.

Кошка на подоконнике подняла голову.

Дальше всё довольно быстро полетело в ррагову бездну. Пегая встала — вся, разом, от ушей до заломленного хвоста, — распушилась вдвое против обычного своего размера, выгнулась дугой и зашипела. Не на Айру. Мимо Айры. Туда, где, развалившись и свесив лапу, лежал Кот.

Айра сидела неподвижно.

Шипение стояло в приёмной, тонкое и злое, как пар из-под крышки. Кошка смотрела круглыми жёлтыми глазами Коту в морду, в драное ухо, в наглую свешенную лапу — и хвост её бил по подоконнику.

Прекрасно, — Айра держала спину прямой, а лицо скучным. — Просто прекрасно. Сейчас на этот концерт выйдет хозяин кабинета — и что я скажу? Кот? Какой кот? Впервые вижу этого кота.

Заготовка была дрянь. Хуже заготовки был только её собственный рот: однажды при этом человеке он уже открылся сам — и выбрал собаку. Второго зверя их разговор мог не пережить.

Кот, единственный из всех, ничего предосудительного в положении не находил. За всю бурю он поднял веки один раз — оба сразу, вместе с головой, — оглядел шипящую на него кошку с головы до хвоста, без спешки, как оглядывают товар, за который просят слишком дорого. И снова улёгся спать.

Кошка зашипела громче.

Дверь кабинета открылась.

Ректор вышел на порог — без бумаг, только с пером в руке. Посмотрел на кошку. На скамью он толком не посмотрел — скользнул, как по мебели, по Айре и по всему остальному.

— Дисциплина.

Кошка осеклась на полушипе. Постояла дугой ещё мгновение — для достоинства, — потом шерсть на ней улеглась, и она села, обернув лапы заломленным хвостом. Глаза остались круглыми.

Айра изо всех сил держала лицо.

Дисциплина. Кошку зовут Дисциплина. Что за идиотское имя, да, Кот?

— Ваша работа? — спросил ректор, не оборачиваясь к ней, — только кивнул в сторону кошки.

— Нет.

— Жаль, — сказал он. — Было бы хоть какое-то объяснение.

И ушёл к себе, прикрыв дверь. Перо за дверью заработало с того же такта, на котором остановилось.

Кота ректор не заметил. Ректор, который читал даже ведомости первого курса. Айра посидела с этой мыслью, повертела её и убрала на полку к тем, которые решила не думать: полка была прочная, место ещё оставалось. Не заметил и не заметил, не такой уж он и заметный, в конце концов.