— И все одиннадцать сидят в этом крыле, — сказала она. — Матушкин порядок: без надобности не выходить, по академии не гулять, с адептами не заговаривать. Они и не гуляют. Играют в кости, переписывают друг у друга сплетни и ждут весны. Одиннадцать взрослых людей, которые следят друг за другом лучше всякой стражи, — потому что больше им заняться нечем.

Значит, все одиннадцать друг у друга на виду. Одиннадцать имён с доски — разом, не глядя. Осталась свита куратора — но это уже забота другого дня.

Айра приняла чашку и постаралась, чтобы благодарности на лице было ровно на одну чашку — а не на то, что ей сейчас выложили даром.

— Вам с мёдом? — спросила Адалис.

— Как вам удобно.

— Мне удобно, чтобы гостю было уютно в моём обществе. — Адалис налила, не пролив ни капли и не глядя на чашку.

Говорили о простом, и простое было выложено, как камни через ручей: факультет, зима, «правда ли, что у Тени не бывает окон», «а на севере, откуда возят такой мёд, я не была». Адалис вела беседу, как ведут танец — легко, не наступая, и Айра шла следом и считала. Выходило странное: за четверть часа хозяйка не спросила ничего такого, чего нельзя было бы рассказать кому угодно. Так расспрашивают не когда хотят узнать. Так расспрашивают, когда хотят посидеть с живым человеком.

— На балу будете? — спросила Адалис.

— Буду. Академию собирают всю.

— Хорошо. — Она поставила чайник и взяла свою чашку. — Хоть одно лицо, которое не будет считать мои шаги.

Плохо ты меня знаешь. Я считаю всё.

— К весне, когда подпишут бумаги, — сказала Адалис тем же гладким голосом, поднимая чашку вместе с блюдцем, — будет свадьба. Вы, наверное, слышали. Здесь все слышали.

Слова были гладкие, как перила. Ни одно не зацепилось.

А блюдце дребезжало.

Мелко, тонко, стеклянным комариным звоном — чашка о блюдце, фарфор о фарфор, пока Адалис не поставила всё это на стол и не положила руки на колени. Улыбка не дрогнула ни разу.

— Ещё чаю?

— Спасибо. Мне пора: сессия.

— Да. Идите. — И у самой двери, ей в спину, голосом без единой трещины: — Приходите ещё, адептка. Просто так. С вами очень приятно провести время.

Обратно Айра шла медленно и несла услышанное, как несут краденое до тайника, — не разворачивая по дороге.

Слова говорили: невеста. Блюдце говорило: в ловушке.

Она привыкла верить тому, что дребезжит.

До явки оставался час, и час забрала сессия — вернее, не сессия даже, а Юст.

В столовой, где к вечеру пахло уже не ужином, а завтрашней пробной сдобой — пекари готовились к балу, проба не удалась, но её всё равно кто-то съел, и Айра даже знала кто, — Юст собирал группу вокруг листа, исписанного с обеих сторон его почерком.

— Регламента торжественных приёмов для адептов не существует, — объявил он со скорбью, с какой оглашают чужие грехи. — Я проверял. Дважды. Поэтому составил свой.

— Зачем? — спросила Ним.

— Природа не терпит пустоты! — выдал он чуть громче, чем следовало, потом выдохнул, успокоился и договорил уже обычным голосом: — Без регламента человек на балу беззащитен. — Юст перевернул лист. — Пункт третий, важный. Верхняя галерея, гостевые ярусы и всё, что за шнуром, — не наше. Там гости Совета. Туда пускают по жетонам.

— А у нас жетоны есть? — спросил кто-то из-за спин.

— Нам они не нужны. — Юст сказал это с лёгкой обидой человека, у которого, выходит, чего-то нет. — В академии целая туча охранных чар: они пропускают адептов, преподавателей, нтаров — всех, кому тут положено быть. Мы тут числимся. А гости — особый разговор: гостя здешние чары не знают. Жетон выдают затем, чтобы гостя в какой-то момент не ударило молнией и не превратило в один сплошной тефтель.

— В тефтель? — переспросила Ним.

— Прецеденты, — скорбно сказал Юст, — были. В какой книге записаны — не нашёл. Ищу. Поэтому пункт третий: за шнур не заходить, даже если очень зовут.

— А если позовут прямо оттуда? — не унималась Ним.

— Оттуда не зовут, — отрезал Юст. — Оттуда смотрят.

— А нтары, выходит, числятся? — усомнились сзади.

— Числятся, — подтвердил Юст с горечью человека, который проверял. — Их занесли года три назад на чьих-то башмаках. С тех пор их пытаются вывести, а чары пропускают их как своих: за три года нештатная единица становится штатной. Сама. Без прошения.

По лицу его было видно, где именно у мироздания трещина: он подавал прошения на всё — а нтары не подали ни одного.

То есть если я тут продержусь ещё пару лет - официально стану частью академии? Неплохо-неплохо.

Он перевернул лист обратно.

— Пункт восьмой. Если к тебе обращается член Совета — отвечай коротко, правдиво и по возможности не всё.

Айра забрала у него лист, перечитала пункт восьмой и вернула.

— Годится. Я по этому пункту живу с рождения.

— Это лучший отзыв о моей работе, — строго сказал Юст, — за всю мою работу.

Группа разошлась. Ним осталась — стояла у стола и смотрела на лист Юста, склонив голову набок, как смотрят на вывеску на незнакомом языке.

— Сол. Ты была когда-нибудь на балу?

— Нет. В моём квартале обходились ярмарками.

— Я тоже не была. — Ним разгладила ладонью загнувшийся угол листа. Бережно. — Музыка. Свечи. Все нарядные.

Больше она ничего не прибавила — стояла и смотрела на лист, на котором про музыку не было ни слова.

Потом обернулась, и голос у неё стал другой — тише, без всякой деловитости:

— Я хорошо танцую. Меня бабушка учила. Три зимы. Никто здесь не знает.

Айра моргнула.

— А... зачем ты мне это говоришь?

— Не знаю. — Ним подумала над этим честно, как думала над всем. — Наверное, чтобы знал хоть кто-то.

Она уже взялась за свою ложку — и вдруг довела мысль до конца, как доводила всё, за что бралась:

— Потанцуй со мной на балу. Один танец.

Айра открыла рот. Закрыла.

— Меня там никто не пригласит, — объяснила Ним без всякой обиды, как объясняют устройство замка. — Тебя тоже. А бабушкины три зимы жалко.

— Я не умею, — честно сказала Айра. В её квартале танцевали разве что на верёвке, и недолго.

— Я умею за двоих. — Ним забрала ложку. — Три дня есть. Тупичок у кладовой, после ужина. Там теперь зеркало.

И вышла.

Айра осталась стоять посреди пустого зала — человек, которого только что впервые в жизни пригласили на танец. Попробовала представить бабушку, у которой хватило терпения на три зимы, — бабушка представилась сразу, целиком, вместе с домом и печкой.

Доигралась, — оценила она. — Триста человек на балу, а ангажемент у тебя — от девочки со своей ложкой.

Лучший, если подумать, из трёхсот.

К семи повалил снег — мягкий, крупный. За три дня до бала он был уже не погодой, а подготовкой: двор белили сверху, как подновляют скатерть к гостям.

Сквозь этот снег она и пришла в приёмную — как приходила каждый вечер, кроме вчерашнего.

Журнал ждал её на конторке, раскрытый. Она расписалась, села на свой стул и приготовилась к обычному: маятник, перо за дверью, час тишины.

Дверь кабинета была приоткрыта на свою всегдашнюю ладонь. За всю зиму из этой щели не пришло ни одного лишнего слова.

Айра просидела свой час, глядя на эту щель. За дверью скрипело перо, шуршала бумага, один раз звякнула чашка. Никто ничего не сказал. Это был самый разговорчивый час за месяц.

Когда она встала уходить, перо за дверью остановилось.

— Девять дней, адептка.

Голос был обычный, канцелярский, каким оглашают сроки.

— Я умею считать, — сказала она двери.

— Знаю. — Пауза на такт. — Потому и говорю вслух.

В коридоре она постояла, разбирая это, как разбирают чужой замок, — и не разобрала. До конца сессии оставалось девять дней. После сессии кончалась отсрочка и начинался Харентол. Он считал её дни. Вслух. Ей. Ей?

Он не мне напоминает, — поняла она на лестнице. — Он себе.

Глава 16. Снежок